← Назад к обзору

На границах времён

Причастие черного обсидиана

Капли инея на оконном стекле застыли причудливым узором, напоминавшим ветви терновника. За пределами башни шумели сосны, раскачиваемые предрассветным ветром, но внутри круглой комнаты царило безмолвие столь глубокое, что в нем можно было различить звон оседающей пыли.

Курогане Кира сидела на каменном подоконнике, подобрав под себя длинные полы темного шелкового одеяния. Ее босые ступни застыли над холодными досками пола, не касаясь их. Длинные, струящиеся до самых колен смоляные волосы водопадом ниспадали вниз, и лишь их кончики, белые, как саван первого снегопада, мерцали во тьме слабым, бледным фосфором.

Она не двигалась уже несколько часов.

Внутри нее шло сражение. Медленное, методичное, безжалостное.

Сердце Зари, дремавшее в центре ее мертвого вампирского естества целые эпохи, требовало дани. Оно пульсировало. Каждый его импульс отдавал раскаленным металлом в кости, иссушал десны, превращал горло в выжженную солнцем пустыню. Артефакт предков не мог существовать в покое теперь, когда защитные печати пали. Он жаждал крови, причем не той блеклой, водянистой жижи, что текла в жилах дневных смертных, и не оскверненной примесями крови обращенных рабов.

Ему требовалось пламя, равное по силе его собственной первозданной природе. Кровь Чистокровного.

Кира прижала тонкую бледную ладонь к груди. Сквозь ткань платья можно было различить едва заметное алое свечение, пробивавшееся сквозь фарфоровую кожу. Ее клыки, до предела удлинившиеся, то и дело царапали внутреннюю сторону нижней губы. Вкус собственной темной крови не приносил облегчения — он лишь распалял пламя, дразня вкусовые рецепторы ядовитым призраком насыщения.

– Терпи, – прошептала она самой себе. Голос сорвался с губ сухим шелестом сухих листьев. – Ты хоронила цивилизации. Ты спала под тяжестью вековых ледников. Ты не согнешься перед жаждой собственного тела.

Но плоть Чистокровной, спавшая тысячу лет, была истощена. Лишенная источника силы, она начала поедать саму себя. Если она не примет чужую кровь в ближайшие часы, пламя Сердца Зари вырвется наружу, и тогда от старого флигеля, от векового леса и от всей этой нелепой Академии останется лишь горсть дымящегося пепла.

Внезапно воздух в комнате дрогнул.

Это не был порыв ветра из разбитого стрельчатого окна. Это было медленное, неотвратимое смещение пространственных пластов, знакомое Кире еще со времен Первого Раскола. Кто-то переступил невидимую черту на границе восточной рощи.

Присутствие приближалось. Спокойное, царственное, скрывающее за внешним ледяным самообладанием ярость древнего дракона.

Запах этой крови она узнала мгновенно. Род Куран. Чистая, первородная линия, несущая в себе семена бессмертия и неискупимого греха.

Кира не повернула головы. Ее обсидиановые глаза, абсолютно черные, поглощающие любой свет без остатка, лишь слегка сощурились, отразив сгустившийся у порога мрак.

Тяжелая дубовая дверь башни, запертая изнутри на массивный засов, беззвучно распахнулась. Петли не скрипнули, повинуясь воле входящего, словно дерево само расступалось перед его поступью.

На пороге стоял Канаме Куран.

Он сменил дневной белый китель на длинное темное пальто, скрывавшее строгость фигуры. Его каштановые волосы мягко колыхались от сквозняка, а в глубоких вишнево-алых глазах застыло выражение, в котором причудливо смешались холодный расчет, вековая скорбь и толика мрачного любопытства.

– Ты позволила себе выйти на охоту, – негромко произнес Канаме, не переступая порога. Его голос звучал мягко, но эта мягкость была сродни шелку, скрывающему стальной клинок. – Ты напугала девочку. И едва не спровоцировала охотника на выстрел, который разрушил бы хрупкое перемирие между мирами.

Кира медленно повернула голову. Ее смоляные пряди с белыми концами шевельнулись, очертив на пыльном полу круг.

– Охоту? – Ее губы тронула холодная, ядовитая усмешка, обнажившая кончики острых клыков. – Если бы я вышла на охоту, Куран, твой пес-полукровка уже гнил бы в земле, а его оружие обратилось бы в прах. Я лишь взглянула на куклу, которую ты держишь на поводке.

Канаме слегка прищурился. В глубине его зрачков на долю секунды вспыхнул опасный багровый огонь, свидетельствующий о том, что слова гостьи задели самое уязвимое место в его броне.

– Юки — не кукла.

– Она Чистокровная, лишенная собственного естества, – Кира опустила ноги на пол и плавно поднялась. Движение было пугающе текучим, лишенным человеческой механики. Она сделала шаг вперед, и воздух между ними сгустился, словно готовый обратиться в стекло от чудовищного давления двух сталкивающихся аур. – Ты отнял у нее клыки, стер воспоминания и бросил в человеческое стадо в надежде, что она вырастет кротким ягненком. Ты безумен, Канаме. Или твоя трусость превзошла даже безумие старейшин?

– Мои мотивы не подлежат твоему суду, последняя из Курогане, – ровно ответил Чистокровный, сделав уверенный шаг вглубь комнаты. Дверь за его спиной захлопнулась сама собой, отрезая их от внешнего мира. – Ты ничего не знаешь об этой эпохе. Ты не видела, как умирали наши братья, захлебываясь собственным величием. Мир вампиров сгнил изнутри. Совет жаждет лишь бесконечной власти, аристократы упиваются бессмысленными интригами, а те немногие Чистокровные, что еще живы, сходят с ума в изоляции. Если не сломать этот круг, наш род исчезнет сам по себе.

– И поэтому ты решил начать с осквернения собственной крови? – Кира подошла ближе. Теперь их разделяло едва ли два шага.

Запах его плоти ударил ей в ноздри с сокрушительной силой.

Это было невыносимо. Ее Сердце Зари внутри груди взвыло, требуя немедленной расправы, требуя вонзить клыки в эту белую шею, разорвать тонкую кожу и жадно пить первородную влагу до тех пор, пока сосуд не опустеет. Ее пальцы судорожно сжались, длинные ногти впились в ладони до черных капель, но лицо оставалось бесстрастной маской из мертвого камня.

Канаме смотрел на нее неотрывно. Он был слишком умен и слишком опытен, чтобы не заметить ее состояния.

– Ты голодна, – произнес он тише, и в его тоне Кира неожиданно уловила отсутствие насмешки. Там было лишь констатация факта. – Сон длиной в сотни лет исчерпал твои силы. А то, что запечатано внутри тебя... оно пожирает твой разум, не так ли? Сердце Зари не знает пощады к своему носителю.

– Не смей произносить его имя своими губами, – процедила Кира, и ее обсидиановые глаза сверкнули опасным блеском. – Тебе ли не знать цену этой ноши? Твой собственный предок стоял на коленях перед моим кланом, умоляя спрятать артефакт, когда первые безумцы начали пить кровь собратьев ради вечной молодости!

– Я помню, – тихо отозвался Канаме. Его взгляд затуманился, словно перед его внутренним взором пронеслись картины эпохи, когда небо над землей было пепельно-серым, а вампиры еще не знали деления на классы. – Я помню ту ночь, когда твой клан добровольно ушел во тьму, приняв печать вечного сна. Вы полагали, что спасаете мир, забрав с собой источник первородной силы. Но вы лишь отсрочили неизбежное.

Он медленно расстегнул верхние пуговицы своего пальто, а затем — ворот белой рубашки, обнажив бледную, совершенную линию шеи и ключицы.

Кожа Чистокровного пахла ночным дождем, старинной бумагой и тем сладковато-металлическим ароматом абсолютной власти, перед которым склонялись сотни вампиров Ночного Класса.

Кира замерла. Ее дыхание, холодное и безмолвное, прервалось.

– Что ты делаешь, Куран? – в ее голосе прозвучало неподдельное недоверие.

– Ты не сможешь сдерживать Сердце Зари в одиночку, – Канаме не отвел взгляда. Он стоял перед ней совершенно открыто, не выставляя ментальных щитов, хотя любое ее резкое движение могло стоить ему жизни. – Если ты потеряешь контроль, погибнет Юки. Погибнут сотни людей в Дневном Классе. Академия превратится в братскую могилу, а Совет Старейшин получит повод развязать войну на полное истребление. Мне не нужен этот хаос. Моя партия еще не сыграна до конца.

– Ты предлагаешь мне свою кровь? – Кира усмехнулась, но в этой усмешке сквозило напряжение натянутого каната. – Ты, верховный владыка нынешней ночи, добровольно становишься добычей? Ты знаешь, что кровь Чистокровного — это не просто пища. Это клятва. Это связь, которую невозможно разорвать даже смертью.

– Я знаю цену своим поступкам, Кира, – ответил Канаме ровно. – И я знаю, что твоя гордость клана Черной Стали никогда не позволила бы тебе просить. Поэтому я не жду твоих просьб. Пей. Утоли голод, который грозит спалить мой мир дотла. Но помни: приняв мою кровь, ты свяжешь свое пламя с моей судьбой. Ты больше не сможешь оставаться безучастным судьей со стороны.

Кира смотрела на обнаженную шею вампира.

Внутри нее полыхал ад. Сердце Зари билось с такой силой, что ребра стонали от чудовищного давления. Еще несколько секунд колебаний — и древний артефакт выжжет ее собственную душу, превратив тело в бездумную марионетку стихии.

Она не стала больше медлить.

Ее движение было подобно броску черной пантеры. В воздухе прошелестел шелк, и в следующее мгновение Кира уже прижимала Канаме спиной к холодной каменной стене башни. Ее левая ладонь легла ему на плечо, пальцы сжались с силой тисков, а правая рука мягко, почти ласково коснулась его подбородка, запрокидывая голову назад.

Канаме не сопротивлялся. Его алые глаза оставались полуприкрытыми, на губах застыла едва уловимая, меланхоличная полуулыбка существа, давно принявшего свою трагическую роль на шахматной доске вечности.

– Не надейся, что это сделает меня твоей слугой, предок, – прошептала Кира ему прямо в губы. Ее дыхание обожгло его ледяным холодом склепа.

– Я никогда не искал слуг среди равных, – тихо отозвался он.

Острые, длинные клыки Киры безжалостно пробили белую кожу на его шее.

Звук разорванной плоти утонул в тяжелом вздохе Канаме. Его пальцы рефлекторно впились в ткань ее одеяния на пояснице, плечи напряглись, но он не издал ни звука боли.

Кровь Чистокровного брызнула на язык Киры.

Это было не просто насыщение. Это был первобытный катарсис.

Кровь рода Куран была густой, обжигающе-горячей, пропитанной вкусом граната, пепла сожженных святилищ и тяжелой, многовековой печали. Она не текла — она взрывалась во рту тысячами искр, проникая в каждую вену, растекаясь по онемевшим мышцам живительным огнем.

Сердце Зари внутри ее груди отозвалось оглушительным, торжествующим грохотом.

Пламя, терзавшее Киру, мгновенно изменило свою природу. Сухой, разрушительный жар сменился глубоким, пульсирующим теплом. Артефакт древних с жадностью впитывал эссенцию Предока, признавая ее, покоряясь ее благородному происхождению.

Но с кровью пришло нечто большее.

Связь Чистокровных при прямом вкушении была абсолютной. Перед внутренним взором Киры вихрем пронеслись чужие воспоминания, которые Канаме не успел или не захотел скрыть.

Она увидела бесконечные белые снега. Огромный древний замок, разрушенный до основания. Женщину с волосами цвета спелой пшеницы, чье сердце было пронзено клинком ради создания оружия против вампиров. Увидела младенца с карими глазами, запертого в стеклянном саркофаге, и безумного Чистокровного с перекошенным от ненависти лицом — Ридо, чье имя отозвалось в памяти Киры эхом давнего родового проклятия.

И сквозь все эти видения красной нитью тянулась невыносимая, леденящая душу тоска. Одиночество существа, которое пережило всех своих современников и было вынуждено притворяться собственным потомком, методично готовя собственную гибель ради спасения одной-единственной смертной души.

*Какая горькая кровь,* – пронеслось в сознании Киры. – *Ты поишь меня не силой, Канаме. Ты поишь меня своим ядом.*

Она пила жадно, глубокими, размеренными глотками, чувствуя, как слабеет тело правителя вампиров в ее руках. Ее волосы, взметнувшись от избытка пробуждающейся силы, окутали их обоих черным непроницаемым коконом, отрезая от лунного света. Белые кончики прядей светились ослепительным серебром, отбрасывая на стены башни пляшущие призрачные тени.

Канаме тихо выдохнул, его веки дрогнули. Сила уходила из него стремительным потоком, и на мгновение в его глазах промелькнула первобытная слабость — то, чего ни один аристократ Ночного Класса никогда не видел и не мог себе представить. Он положил ладонь на затылок Киры, запутавшись пальцами в ее смоляных волосах, не то пытаясь оттолкнуть ее, не то удерживая ближе к себе.

– Довольно... – едва слышно сорвалось с его губ.

Кира сделала еще один, последний, медленный глоток, смакуя послевкусие первородной эссенции, и медленно отстранилась.

Ее клыки неохотно покинули рану. Тонкая струйка алой крови стекла по бледной шее Канаме, упав на ворот его рубашки и расплывшись там темным рубиновым пятном.

Кира провела кончиком языка по своим губам, слизывая последние капли. Ее обсидиановые глаза больше не казались мертвыми колодцами — в их глубине, под слоем вулканического стекла, теперь горел опасный, хищный багровый ободок. Отблеск крови Куран, принятый ее естеством.

Сердце Зари затихло. Оно больше не жгло ребра раскаленным железом — теперь оно пульсировало мерно, сыто, даруя своей хозяйке абсолютную, сокрушительную мощь, дремавшую в ней с начала времен.

Канаме медленно прислонился спиной к стене, переводя дыхание. Его лицо было бледным, почти прозрачным в лунном свете, но взгляд вернул привычную холодную ясность. Раны на его шее, омытые слюной Чистокровной, начали медленно затягиваться, покрываясь тонкой серебристой пленкой, хотя шрамы от укуса равного по рангу заживали куда дольше, чем обычные повреждения.

– Твой голод утолен? – спросил он. Голос звучал глуше обычного, но в нем по-прежнему не было ни тени страха.

– На некоторое время, – Кира медленно отступила на шаг, любуясь тем, как ее длинные волосы плавно опускаются на плечи, возвращаясь в привычное состояние. – Твоя кровь крепка, предок. Но в ней слишком много горечи. Ты несешь в себе груз, который не под силу удержать даже Чистокровному.

Канаме застегнул ворот рубашки, скрывая следы укуса под плотной тканью.

– У каждого из нас свой крест, Кира. Твой крест спрятан в твоей груди. Мой — в том, что должно быть сделано для завершения этой эпохи.

– Ты собираешься уничтожить Совет? – прямо спросила она, сложив руки на груди и внимательно изучая его лицо. – Или твоя цель куда темнее? Я видела осколки твоих мыслей, Куран. Ты растишь эту девочку не просто как сестру или возлюбленную. Ты растишь ее как оружие, способное оборвать твою собственную вечность.

Воздух в комнате на мгновение замер.

Канаме медленно поднял глаза. В них больше не было меланхолии — лишь абсолютная, беспощадная тьма существа, чей замысел не смел нарушить никто в подлунном мире.

– То, что ты увидела в моей крови, останется между нами, – произнес он с ледяной отчетливостью. – Ты получила то, зачем проснулась. Твоя сила вернулась к тебе. Но если ты попытаешься вмешаться в судьбу Юки раньше положенного срока... даже знание о Сердце Зари не остановит меня от того, чтобы похоронить тебя обратно в тех катакомбах, откуда ты выползла.

Кира рассмеялась.

Этот смех был похож на звон разбивающегося хрусталя в пустом склепе — звонкий, красивый и бесконечно пугающий.

– Похоронить меня? – Она качнула головой, и белые кончики ее волос взметнулись в воздухе, словно серебряные иглы. – Ты слишком самонадеян, мальчик, играющий в бога. Ты думаешь, что контролируешь каждую фигуру на своей доске. Но ты забыл главное правило нашей расы: кровь всегда берет свое. Твоя Юки уже начинает вспоминать. Мое присутствие взломало первый замок на ее клетке. Сердце Зари пробуждает спящих, Канаме. Ты можешь лгать ей, можешь лгать охотникам и своим верным псам из Ночного Класса. Но ты не сможешь солгать ее собственной природе.

Канаме промолчал. Его тонкие пальцы сжались в карманах пальто, сжимая невидимые нити управления Академией.

Он развернулся к выходу, взмахнув полами плаща:

– Совет пришлет наблюдателей через три дня. Они почувствовали выброс энергии во время твоего пробуждения. Старейшина Ичиджо уже запрашивал аудиенцию.

– Пусть приходит, – равнодушно бросила Кира, возвращаясь к своему подоконнику и грациозно опускаясь на камень. – Я давно не держала в руках черепа тех, кто мнит себя судьями над равными.

– Не привлекай к себе лишнего внимания до поры до времени, – бросил Канаме, уже стоя у открытой двери. – Директор Кросс выделит тебе все необходимое. И держись подальше от охотника Кирию. Он нестабилен. Печать на его шее разрушается, и его жажда может стать искрой, которая взорвет этот пороховой склад раньше, чем я буду готов.

– Твой охотник — всего лишь сломанный инструмент, – холодно отозвалась Кира, глядя в окно на то, как за лесом медленно начинает светлеть восточный горизонт. – Меня не интересуют чужие ошибки. Меня интересует лишь то, чем закончится твой театр теней.

Канаме не ответил. Тень скользнула по дверному проему, и Чистокровный растворился в предутреннем тумане, оставив после себя лишь слабый аромат вишни, разорванной плоти и немого предупреждения.

***

Над Академией Кросс занимался рассвет.

Небо окрасилось в блеклые, холодные тона розового кварца и серого пепла. В главном корпусе уже звенели первые колокола, возвещающие о скорой смене стражи между Дневным и Ночным классами.

В лазарете Дневного общежития стоял удушливый запах лекарств и жженого серебра.

Зеро Кирию сидел на краю металлической кушетки, опустив голову на сцепленные в замок руки. Его форменная рубашка была расстегнута, обнажая покрытую испариной грудь и темно-багровую, пульсирующую татуировку на левой стороне шеи — печать Охотников, призванную сдерживать жажду обращенного вампира.

Сейчас эта печать горела так, словно под кожу залили расплавленный свинец.

– Зеро, пожалуйста, выпей это, – голос Юки дрожал от сдерживаемых слез.

Девушка стояла рядом, протягивая ему фарфоровую чашку с успокаивающим отваром, приготовленным директором. Ее глаза были красными от бессонной ночи, а руки заметно тряслись. Всякий раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывало то лицо: прекрасная, смертоносная дева с волосами цвета смолы и белого инея и бездонные, поглощающие свет обсидиановые глаза, которые смотрели на нее не со злобой, а с каким-то пугающим, глубинным знанием.

*«Ты носишь в себе кровь владык ночи... Ты прячешься в шкуре овцы...»*

Эти слова эхом отдавались в висках Юки, заставляя сердце болезненно сжиматься. Что это значило? Почему ее собственная кровь отозвалась на присутствие этой женщины странной, тянущей болью в глубине сознания?

– Уйди, Юки, – прохрипел Зеро, не поднимая головы.

Его голос был настолько чужим, сорванным и низким, что девушка невольно отшатнулась.

– Зеро...

– Я сказал, пошла вон! – рявкнул он, резко вскинув голову.

Юки замерла от ужаса.

Глаза Кирию больше не были прозрачно-лиловыми. Они пылали неистовым, безумным багрянцем. Его клыки полностью обнажились, прорезав нижнюю губу, а вены на висках вздулись черными жгутами. Запах ее человеческой — как он все еще верил — крови был для него сейчас невыносимой пыткой. Но сквозь эту жажду пробивалось нечто худшее: ужас зверя, который почуял приближение древнего хищника, способного разорвать его в клочья одной лишь силой мысли.

– Она... она изменила воздух в Академии, – прерывисто дыша, выдавил Зеро, вцепившись пальцами в край простыни так, что плотная ткань с треском лопнула. – С той секунды, как эта тварь открыла глаза... мой яд сошел с ума. Я слышу ее, Юки. Слышу, как под землей гудит чертово пламя!

– О ком ты говоришь? О той женщине из беседки? – Юки сделала осторожный шаг вперед, игнорируя опасность, исходящую от обезумевшего напарника. – Канаме-сама сказал, что она...

– Плевать, что сказал твой драгоценный Канаме! – сорвался на крик Кирию, вскакивая на ноги. Его тело сотрясала крупная дрожь. – Он знает ее! Они из одного племени чудовищ! Ты разве не видела, как он смотрел на нее? Он боялся, Юки! Впервые в жизни этот надменный ублюдок боялся не за себя, а за то, что его грязные тайны вылезут наружу!

– Канаме-сама не чудовище! – вскинулась Юки, и в ее глазах блеснули слезы обиды. – Он защищает нас! Он создал эту Академию, чтобы люди и вампиры могли жить в мире!

– Мире?! – Зеро издал горький, надтреснутый смешок, от которого у Юки по спине побежали мурашки. – Этот мир — дешевая декорация, построенная на костях. И та женщина пришла сюда не для того, чтобы учиться. Она пришла, чтобы забрать долги.

Дверь лазарета мягко скрипнула, прерывая их спор.

На пороге возник Кайен Кросс. Впервые за долгое время на его лице не было привычной дурашливой улыбки. Его круглые очки тускло блестели в свете утреннего солнца, скрывая взгляд, а руки были глубоко засунуты в карманы белого халата.

– Довольно шуметь, дети мои, – тихо произнес директор. В его голосе не было привычных шутливых интонаций — лишь тяжелая усталость воина, предчувствующего скорую битву. – Скоро начнется смена классов. Дневной класс уже просыпается. Юки, ты должна занять свой пост у ворот. Ученицы не должны заметить ничего необычного.

– Но, директор... – Юки растерянно посмотрела на Кирию. – Зеро в таком состоянии... мы не можем оставить его одного!

– О Зеро позабочусь я, – отрезал Кайен, подходя ближе и кладя тяжелую ладонь на плечо юноши.

Под этим прикосновением, напитанным особой силой охотника за вампирами, дрожь Кирию немного улеглась, багровый огонь в глазах начал медленно уступать место привычному холодному фиолету.

– Иди, Юки, – мягче добавил Кросс. – И помни: что бы ни происходило в Восточном крыле... восточная тропа отныне закрыта для всех без исключения. Это приказ.

Юки закусила губу, бросила полный тревоги взгляд на тяжело дышащего Зеро и, не сказав больше ни слова, выбежала из лазарета, сжимая в руках свой складной посох.

Когда эхо ее шагов затихло в длинном коридоре, Кайен медленно опустился на стул напротив Кирию.

– Ты почувствовал это, да, Зеро? – негромко спросил охотник, глядя прямо перед собой.

– Что это за тварь, директор? – хрипло спросил Кирию, вытирая тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы. – «Кровавая Роза» не просто реагировала на нее. Оружие словно плавилось в моих руках. Серебро отказывалось ей вредить.

– Потому что она из тех времен, когда серебро еще не умело убивать Чистокровных, – Кайен снял очки и устало потер переносицу. – Курогане Кира. Последний цветок вымершей ветви вампирских монархов. Мои предки оставили записи в секретных архивах Ассоциации: клан Черной Стали никогда не подчинялся общим законам. Они были палачами среди вампиров. Теми, кто выжигал скверну в собственных рядах, если кто-то из Чистокровных терял рассудок.

Зеро сжал кулаки:

– И Канаме привел ее сюда?

– Нет, – покачал головой Кайен. – Она спала под фундаментом Академии задолго до того, как Канаме родился на этот свет. Ее сон должен был длиться вечно. Но что-то разбудило ее. Точнее... кто-то разорвал печать изнутри.

– Сердце Зари, – прошептал Зеро, вспоминая слова, которые он уловил сквозь пелену безумия в беседке.

Кайен вздрогнул. Его пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно напряглись:

– Забудь это имя, Зеро. Забудь, если хочешь сохранить хотя бы остатки своего человеческого разума. Если Совет Старейшин узнает, что этот артефакт снова ходит по земле... начнется война, в которой выживших не будет вовсе.

***

В Лунном общежитии смена классов прошла в гнетущем молчании.

Обычно вампиры Ночного Класса покидали учебный корпус с легкой, надменной грацией, наслаждаясь восхищенными криками и восторженными взглядами человеческих девушек Дневного Класса, собравшихся у кованых ворот. Но сегодня все было иначе.

Ханабуса Айдо шел, опустив голову, не глядя по сторонам. Его пальцы нервно перебирали пуговицы белого мундира. Акацуки Каин держался рядом, его взгляд непрерывно сканировал верхушки деревьев в сторону Восточного леса.

Даже вечно беззаботный Ичиджо Такума не улыбался.

Когда они вошли в холл особняка, двери за ними захлопнулись с глухим, тяжелым стуком. В воздухе витал слабый, едва различимый запах, заставивший всех присутствующих аристократов одновременно замереть на месте.

Запах крови их господина.

На вершине мраморной лестницы стоял Канаме Куран. Он выглядел безупречно, как и всегда: идеально выглаженный мундир, аккуратно уложенные волосы, царственная осанка. Но бледность его кожи была пугающей, а аура, обычно мягко обволакивающая все общежитие, казалась истончившейся, словно натянутая до предела паутина.

– Господин Канаме... – Рука Соэн сделала шаг вперед, ее лицо побелело от ужаса. Она была вампиром тонкого восприятия и безошибочно почувствовала: часть жизненной силы ее повелителя была отдана кому-то другому. – Вы... вы ранены?! Кто посмел?!

– Рука, – голос Канаме прозвучал негромко, но в нем звенела такая ледяная сталь, что девушка мгновенно осеклась и склонила голову в поклоне. – Я уже предупреждал вас. Никаких вопросов.

Ичиджо Такума медленно поднялся на две ступени, остановившись на почтительном расстоянии:

– Канаме-сама. Утром пришла депеша от моего деда. Совет Старейшин выражает обеспокоенность ночными колебаниями барьера. Дед лично собирается посетить Академию завтра на закате. Он утверждает, что обязан убедиться в безопасности Ночного Класса.

В холле воцарилась гробовая тишина.

Визит Асато Ичиджо — главы Совета, существа древнего, коварного и жаждущего сломить автономию Канаме — всегда был предвестником бури. Но сейчас, когда в Восточном флигеле бодрствовало нечто куда более опасное, этот визит грозил обернуться катастрофой.

Канаме слегка усмехнулся. В этой улыбке не было тепла — лишь расчет шахматиста, который уже видел ход противника на три шага вперед.

– Пусть приходит, – произнес Канаме, глядя поверх голов своих подданных в сторону витражных окон. – Передай старейшине, что я с радостью окажу ему достойный прием. И подготовь чайную комнату в старом крыле. Там, где сходятся границы западных и восточных владений.

Такума на мгновение поднял глаза на своего лидера. В зеленых глазах вице-президента мелькнуло понимание:

– Вы хотите, чтобы они встретились?

– Я хочу, чтобы Совет вспомнил, каково это — испытывать настоящий, первобытный ужас, – тихо ответил Канаме. – Они слишком долго мнили себя хозяевами ночи, забыв, чья кровь дала им право дышать. Пора напомнить им их истинное место.

Он развернулся и скрылся в полумраке галереи, ведущей в его личные покои, оставив аристократов в состоянии глубокого, благоговейного шока.

***

В старой круглой башне Восточного флигеля Кира стояла посреди комнаты, раскинув руки в стороны.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели в тяжелых бархатных портьерах, падали на ее обнаженные предплечья. Удивительно, но губительный для низших вампиров дневной свет не причинял ей вреда. Кожа Чистокровной рассветной эпохи лишь едва заметно дымилась серебристым паром, отражая солнечные стрелы, как