← Назад к обзору

на границе чувств

Ледяной плен и шепот коньков

В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Кэсси чувствовала, как жар от тела Нэйта проникает сквозь тонкую ткань её халата, но внутри неё всё равно разрастался холод. Это был не тот холод, который бодрит, а тот, что сковывает движения, превращая кровь в густой сироп. Нэйт не просто обнимал её — он словно пытался врасти в неё, заполнить собой каждую пору её кожи, каждую мысль в её голове.

– Ты дрожишь, – прошептал он, не разжимая объятий. – Тебе холодно? Я включу отопление сильнее. Я сделаю всё, чтобы тебе было комфортно, Кэсси. Только не молчи. Твоё молчание убивает меня.

Кэсси медленно подняла голову. Её взгляд упал на комод, где в беспорядке лежали её старые фотографии. Под горой косметики и дорогих украшений, которые он ей дарил, виднелся край старого снимка. Она маленькая, в расшитом пайетками платье, стоит на льду. Её лицо на том фото сияло такой искренней, незамутненной радостью, какой она не чувствовала уже целую вечность.

– Дело не в температуре в комнате, Нэйт, – её голос звучал глухо, как из-под толщи воды. – Мне холодно внутри. И я... я скучаю по льду.

Нэйт замер. Он ожидал упреков, криков, упоминаний Мэдди, но не этого. Он медленно отстранился, заглядывая ей в глаза. В его зрачках, расширенных от адреналина и страха потери, отражалось её бледное лицо.

– По льду? – переспросил он, словно пробовал это слово на вкус. – Ты имеешь в виду фигурное катание?

– Это единственное место, где я была собой, – Кэсси почувствовала, как первая настоящая слеза скатилась по щеке. – До того, как всё стало сложным. До того, как я начала искать подтверждение своей ценности в глазах парней. На льду мне не нужно было притворяться. Мне не нужно было быть Мэдди, не нужно было быть идеальной куклой. Я просто скользила. А теперь... теперь я чувствую, что тону в болоте.

Нэйт смотрел на неё, и в его голове со свистом проносились тысячи мыслей. Он привык контролировать всё через силу, через манипуляции или страх. Он думал, что Кэсси уходит, потому что боится Мэдди — и он был готов стереть Мэдди из реальности, если потребуется. Он думал, что она боится осуждения школы — и он был готов заставить каждого в Ист-Хайленде закрыть рот. Но он не понимал, что её главный страх — это потерять ту искру, которая когда-то горела в ней до встречи с ним.

– Ты думаешь, что я — это тюрьма, которая закрывает тебе путь назад? – спросил он, и в его голосе прорезалась неожиданная, пугающая проницательность.

– Да, – честно ответила она, затаив дыхание. – Потому что ты хочешь владеть мной целиком. А фигурное катание... это то, чем я не могу с тобой поделиться. Это моё. И я боюсь, что если останусь, ты заберешь и это. Ты превратишь мою любовь к спорту в ещё один способ контролировать меня.

Нэйт отошёл к окну. Его широкие плечи были напряжены. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным, а сейчас он ощущал, как ускользает сама суть Кэсси. Он любил её — о, он любил её до безумия, до кровавых мальчиков в глазах. Но он любил её как редкий трофей, как единственное чистое существо, которое согласилось войти в его личный ад.

– Я понял, – сказал он, не оборачиваясь. – Ты боишься, что я выпью тебя досуха. Что от Кэсси Ховард ничего не останется, кроме оболочки, которая живет ради моих звонков и моих взглядов.

– А разве это не так? – она горько усмехнулась. – Посмотри на меня, Нэйт. Я встаю в четыре утра, чтобы сделать макияж, который тебе нравится. Я ношу одежду, которая заставляет тебя смотреть на меня так, как ты смотрел на неё. Я предала сестру, предала лучшую подругу. Я уничтожила себя ради тебя. И теперь, когда я смотрю в зеркало, я вижу пустоту.

Нэйт резко обернулся. Его лицо было искажено гримасой боли. Он подошёл к ней в два шага и снова взял её за руки, но на этот раз его хватка была другой — почти умоляющей.

– Кэсс, послушай меня. Пожалуйста. Я знаю, что я монстр. Я знаю, что я сделал тебе больно. Но я не хочу, чтобы ты была Мэдди. Клянусь тебе всем, что у меня осталось. Мэдди — это была война. С тобой я хотел мира. Я просто не умею его строить.

Он опустился на край кровати, потянув её за собой.

– Ты хочешь вернуться на лед? – его голос дрожал. – Возвращайся. Завтра же. Я найду тебе лучший каток, лучших тренеров. Я буду сидеть на трибунах и смотреть, как ты тренируешься, если ты позволишь. А если нет — я буду ждать тебя в машине. Я не хочу забирать у тебя твою мечту. Я хочу быть тем, кто поможет тебе её осуществить.

– Ты не понимаешь, Нэйт, – покачала головой Кэсси. – Ты не сможешь просто «сидеть на трибунах». Ты захочешь знать каждое моё движение. Ты начнешь ревновать меня к тренеру, к партнеру, к самому льду, потому что в те часы я не буду принадлежать тебе. Ты не умеешь делить людей с миром.

– Я научусь! – выкрикнул он, и этот крик эхом отозвался в пустом доме. – Я научусь, Кэсси! Потому что альтернатива — это жизнь без тебя. А жизнь без тебя для меня — это не жизнь. Это просто медленное гниение. Ты думаешь, я не вижу, как на нас смотрят? Ты думаешь, мне плевать на то, что ты страдаешь из-за Мэдди?

Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись.

– Она звонила мне вчера, – проглушил он сквозь пальцы. – Мэдди. Она хотела встретиться. Хотела снова начать эту бесконечную игру в «кто кого уничтожит первым». И знаешь, что я сделал? Я даже не ответил. Я заблокировал её везде. Потому что когда я закрываю глаза, я вижу не её ярость, а твою доброту. Я вижу, как ты смотрела на меня в ту ночь в машине. Никто никогда не смотрел на меня так. Как на человека, которого можно спасти.

Кэсси смотрела на его согнутую спину, и в её груди снова началась эта мучительная борьба. Одна часть неё — та, что выросла на сказках о любви, способной исцелить чудовище, — хотела броситься к нему, утешить, поверить в это «я изменюсь». Но другая часть, та, что помнила вкус крови на губах после очередной ссоры и ледяной ужас в глазах Мэдди, кричала ей бежать.

– Нэйт, любовь не должна быть такой трудной, – тихо сказала она. – Она не должна быть похожа на выживание в авиакатастрофе.

– А какая она должна быть? – он поднял на неё покрасневшие глаза. – Скучной? Обычной? Как у твоей матери? Как у моего отца, который всю жизнь лгал? У нас есть страсть, Кэсси. У нас есть связь, которую никто не поймет. Да, мы оба сломлены. Но, может быть, наши осколки подходят друг другу?

– Или они просто режут нас ещё сильнее, – парировала она.

Нэйт встал и подошёл к шкафу. Он начал лихорадочно рыться в вещах и наконец вытащил её старую спортивную сумку, которую она задвинула в самый дальний угол несколько месяцев назад. Он бросил её на кровать перед ней.

– Докажи мне, – сказал он с вызовом. – Поехали сейчас.

– Куда? Ночь на дворе, Нэйт.

– На каток. В торговом центре есть круглосуточная арена. Или я найду ключи от школьного зала. Мне плевать. Поехали. Оденься в свою форму. Не в это шелковое дерьмо, не в платья, которые «подходят» мне. Надень свои леггинсы, возьми коньки. Я хочу увидеть ту Кэсси, которую ты так боишься потерять.

Кэсси смотрела на сумку. Её сердце забилось в ритме, который она уже забыла. Страх на мгновение отступил, уступив место странному азарту.

– Ты серьезно? – спросила она.

– Серьезнее некуда. Если ты выйдешь на лед и, глядя мне в глаза, скажешь, что я — обуза для твоего счастья, я открою ту дверь и сам довезу тебя до дома твоей мамы. И больше никогда не появлюсь в твоей жизни.

Это был блеф. Кэсси знала, что Нэйт Джейкобс никогда не сдается без боя. Но в его голосе было столько отчаяния, смешанного с фанатичной преданностью, что она не смогла отказать.

Через двадцать минут они были в машине. Нэйт вел быстро, его руки крепко сжимали руль, а челюсти были сцеплены так сильно, что на скулах играли желваки. Кэсси сидела рядом, прижимая к себе сумку. В машине пахло его дорогим одеколоном и её страхом.

Они нашли небольшой частный каток на окраине города. Нэйт вышел из машины, подошёл к охраннику и, после короткого и явно дорогостоящего разговора, вернулся с ключами.

Внутри было темно и холодно. Пахло сыростью и очищенным льдом — запахом её детства. Нэйт щелкнул выключателем, и несколько ламп под потолком вспыхнули, заливая арену тусклым, призрачным светом.

Кэсси села на скамейку и начала шнуровать коньки. Её пальцы дрожали. Она не стояла на льду почти год. Всё это время она тратила на то, чтобы быть «идеальной девушкой», «лучшей подругой», «роковой женщиной». Она забыла, каково это — чувствовать сталь под ногами.

Нэйт стоял у бортика, не снимая куртки. Он наблюдал за каждым её движением с такой интенсивностью, будто она совершала священный обряд.

– Иди сюда, – прошептала она, когда закончила.

Она вышла на лед. Сначала неуверенно, пошатываясь, чувствуя, как мышцы отвыкли от нагрузки. Но лед принял её. Она сделала один круг, другой, постепенно набирая скорость. Холодный воздух обжигал легкие, и это было самое прекрасное чувство в мире.

Она начала вращение. Сначала медленно, потом всё быстрее. Мир вокруг превратился в размытое пятно цветов: серый бетон стен, черная фигура Нэйта у борта, белое сияние льда. В этот момент не было Мэдди. Не было сплетен в туалетах. Не было ненавидящих взглядов Ру или Джулс. Была только она и физика её собственного тела.

Она зашла на прыжок — простой аксель. Приземление вышло жестким, она едва удержала равновесие, но устояла.

Нэйт смотрел на неё, и в его груди что-то болезненно сжалось. Он видел её на вечеринках, видел её плачущей, видел её в своей постели. Но он никогда не видел её такой... величественной. Она не была здесь жертвой. Она была стихией.

И в этот момент он понял, что она была права. Его любовь действительно была клеткой. Потому что его первым порывом было выбежать на лед, остановить её, обнять и сказать, что ей не нужно ничего доказывать, что она принадлежит ему. Но он заставил свои ноги остаться на месте.

Кэсси подъехала к бортику, тяжело дыша. Её щеки горели румянцем, а глаза сияли — по-настоящему, без капли фальши.

– Ну? – спросила она, глядя на него снизу вверх. – Теперь ты видишь?

Нэйт протянул руку и осторожно убрал выбившуюся прядь волос с её лба. Его пальцы были ледяными, но его взгляд был обжигающим.

– Я вижу, Кэсс, – тихо сказал он. – Я вижу, что ты прекрасна. И я вижу, что я — единственный, кто стоит между тобой и этим светом.

– Тогда почему ты не отпускаешь меня? – её голос сорвался. – Если ты действительно любишь меня, как говоришь... почему ты заставляешь меня выбирать между тобой и мной самой?

Нэйт молчал долго. Он смотрел на её отражение в темном льду.

– Потому что я эгоист, – наконец произнес он. – Потому что я боюсь, что если я отпущу твою руку, я упаду в ту бездну, из которой ты меня вытащила. Но я обещаю тебе одну вещь.

Он наклонился и прижался своим лбом к её.

– Я никогда больше не попрошу тебя быть кем-то другим. Не надо Мэдди. Не надо этих платьев, если они тебе не по душе. Будь этой девушкой на коньках. Будь злой, будь растерянной, будь собой. Только будь со мной. Мы построим этот мир по-другому. Я куплю этот каток. Я сделаю так, чтобы никто не смел сказать тебе ни слова.

– Ты снова пытаешься всё купить и всех запугать, Нэйт, – Кэсси закрыла глаза. – Ты не понимаешь. Дело не в катке. Дело в доверии. Как я могу доверять человеку, который запер меня в комнате два часа назад?

– Это был страх! – он сорвался на шепот. – Чистый, животный страх потерять единственное, что имеет смысл. Кэсси, я никогда не любил Мэдди. Теперь я это знаю. То, что у нас было с ней — это была взаимная аннигиляция. А с тобой... с тобой я впервые захотел созидать. Да, я сорвался. Да, я напугал тебя. Но посмотри на меня.

Она открыла глаза. Перед ней был Нэйт Джейкобс — самый завидный и самый ненавидимый парень в городе. И он плакал. Снова. Беззвучно, слезы просто катились по его лицу.

– Я умру без тебя, – повторил он те самые слова, которые она слышала в спальне, но теперь они звучали не как угроза, а как констатация факта. – Не потому, что я слаб. А потому, что ты — моя душа. А человек не может жить без души.

Кэсси чувствовала, как её решимость рассыпается в прах. Она знала, что это ловушка. Красивая, ледяная, сверкающая ловушка. Но она также знала, что никто и никогда не будет любить её с такой разрушительной силой. И её собственная любовь к нему, извращенная и болезненная, всё ещё пульсировала в венах, смешиваясь с адреналином от катания.

– Если я останусь... – начала она, и её голос дрогнул. – Если я попробую... ты должен дать мне пространство. Ты должен позволить мне вернуться к жизни. К сестре. К спорту. Без твоего вечного надзора.

Нэйт кивнул, хотя каждое слово давалось ему с трудом.

– Я буду стараться. Клянусь. Я пойду к врачу, если ты захочешь. Я сделаю что угодно. Только не уходи сегодня.

Он протянул ей руку через бортик. Кэсси смотрела на его ладонь — ту самую, которая могла быть и нежной, и пугающей. Она понимала, что делает шаг в пропасть. Она понимала, что Мэдди, возможно, смотрит на неё сейчас из своего воображаемого далека с жалостью.

Но она также чувствовала, что на этом пустом, холодном катке, посреди ночи, они были двумя самыми честными людьми в мире.

Кэсси медленно вложила свою ладонь в его.

– Хорошо, Нэйт, – прошептала она. – Но если ты еще раз закроешь дверь на ключ... я разобью окно.

Нэйт сжал её пальцы и притянул её к себе, целуя через бортик. Это был вкус льда, соли и отчаяния. Он победил. Он удержал её. Но где-то глубоко внутри он понимал, что эта победа — лишь временное перемирие в войне, которую он ведет с самим собой.

Они вышли из здания катка, когда небо на востоке начало светлеть, приобретая нежно-лиловый оттенок. Нэйт обнимал её за плечи, и Кэсси на мгновение прислонилась к нему, позволяя себе слабость.

Она не знала, что ждет их завтра. Она не знала, как посмотрит в глаза Лекси или как выдержит очередной скандал с Мэдди. Но сейчас, с коньками за плечом и тяжелой рукой Нэйта на своей талии, она чувствовала странное оцепенение.

Это не была свобода. Но это было что-то, что она приняла за любовь. И в этом предрассветном сумраке Кэсси Ховард окончательно поняла: она не заменила Мэдди. Она стала чем-то гораздо более опасным для Нэйта Джейкобса. Она стала его единственной слабостью.

И когда они сели в машину, Нэйт заблокировал двери. На этот раз Кэсси не вздрогнула. Она просто смотрела в окно, как мимо проносятся деревья, похожие на призраков, и думала о том, что лед — это единственное место, где она всё ещё может дышать. Даже если этот лед теперь принадлежит ему.