← Назад к обзору

наказание

Шёпот бархата и отзвуки шторма

Утро в спальне Хёнджина всегда наступало по его правилам. Плотные шторы из тяжёлого тёмно-синего бархата не пропускали ни единого луча солнца, создавая иллюзию вечной ночи, где существовали только они двое. Феликс проснулся от того, что его кожа горела — не от боли, а от воспоминаний о вчерашнем дне, которые впечатались в его тело ярче любых клейм.

Он попытался пошевелиться, но тяжёлая рука Хёнджина, собственнически перекинутая через его талию, мгновенно напряглась. Альфа не спал. Он вообще редко спал глубоко, когда Феликс был рядом, словно его инстинкты постоянно находились в режиме охраны своего самого ценного сокровища.

– Куда-то собрался, Ликс-и? – голос Хёнджина был хриплым после сна, но в нём уже проснулась та самая властная нотка.

Феликс замер, чувствуя, как по позвоночнику пробежал знакомый холодок. Вчерашнее смирение ещё не полностью выветрилось из его сознания, но природная дерзость уже начинала поднимать голову.

– У меня затекло всё тело, Хёнджин, – прошептал Феликс, не оборачиваясь. – И я хочу пить. Ты не можешь держать меня приклеенным к кровати вечно.

Хёнджин приподнялся на локте, и Феликс почувствовал его горячее дыхание у самого уха.

– Вечно — нет. Но сегодня? Сегодня я могу делать всё, что захочу. Ты ведь помнишь наш уговор? Ты никуда не идёшь. Ты принадлежишь мне, каждой своей мыслью.

Альфа медленно убрал руку, позволяя Феликсу перевернуться на спину. В полумраке комнаты глаза Хёнджина казались двумя бездонными омутами. Он внимательно рассматривал лицо омеги, задерживаясь на припухших губах и россыпи веснушек, которые сейчас выглядели особенно трогательно на бледной коже.

– Ты всё ещё злишься, – констатировал Хёнджин, протягивая руку и проводя большим пальцем по нижней губе Феликса.

– А ты ждал, что я буду петь от радости? – Феликс попытался укусить его палец, но Хёнджин ловко увернулся, тихо рассмеявшись.

– Я ждал, что ты усвоишь урок. Но, кажется, твоя кошачья натура требует новой порции дисциплины.

Хёнджин резко откинул одеяло. Феликс почувствовал себя беззащитным под этим пристальным взглядом. На его запястьях остались едва заметные покраснения от вчерашних наручников, и Хёнджин, заметив их, помрачнел. Он взял руку Феликса и прижал губы к чувствительной коже на сгибе запястья.

– Это напоминание о том, что бывает, когда ты забываешь дорогу домой, – тихо сказал он. – Я не хочу причинять тебе боль, Ликс. Но я не потерплю, чтобы кто-то другой смотрел на тебя так, как будто имеет на это право.

– Ты параноик, – выдохнул Феликс, хотя его сердце предательски ускорило бег. – Мы просто разговаривали. Это был обычный вечер с друзьями.

Хёнджин резко выпрямился, и атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом сандала, который теперь подавлял всё остальное.

– Обычный вечер? – Хёнджин схватил подбородок Феликса, заставляя его смотреть прямо в глаза. – Когда он касался твоего плеча, ты не отстранился. Когда он подливал тебе вино, ты улыбался ему своей самой очаровательной улыбкой. Ты дразнил меня, Феликс. Ты хотел посмотреть, как далеко я зайду. Что ж, ты увидел. И если ты думаешь, что на этом всё закончилось, ты глубоко ошибаешься.

Он поднялся с кровати, его высокая, атлетичная фигура в лучах пробивающегося сквозь щель в шторах света выглядела величественно и пугающе. Хёнджин подошёл к шкафу и достал оттуда что-то мягкое и белое.

– Надень это, – он бросил на кровать длинную шелковую рубашку, которая явно была ему велика.

– Почему я должен… – начал было Феликс, но осёкся под ледяным взглядом альфы.

– Потому что сегодня ты не выйдешь из этой комнаты в своей одежде. Ты будешь носить мои вещи. Ты будешь пахнуть мной. И ты будешь делать только то, что я позволю.

Феликс сжал зубы, но подчинился. Шелк скользнул по его коже, вызывая невольную дрожь. Рубашка доходила ему почти до середины бедра, оставляя ноги полностью открытыми. Он чувствовал себя одновременно защищённым и выставленным на показ.

Хёнджин вернулся к кровати, неся в руках поднос с завтраком. Но вместо того, чтобы поставить его перед Феликсом, он сел в кресло и поставил поднос себе на колени.

– Иди сюда, – скомандовал он.

Феликс помедлил секунду, прежде чем подойти и опуститься на ковёр у ног Хёнджина. Это была поза полного подчинения, и она жгла его изнутри, вызывая смесь негодования и странного, порочного восторга.

– Хороший мальчик, – Хёнджин запустил пальцы в волосы Феликса, слегка оттягивая их назад. – Сегодня я буду кормить тебя сам. Ты не прикоснёшься к еде руками.

Это было наказание другого рода — психологическое, лишающее остатков самостоятельности. Хёнджин отламывал кусочки фруктов, подносил к губам Феликса ягоды, смоченные в меду, и омега был вынужден принимать их из его рук, ловя каждое движение альфы.

– Расскажи мне, о чём ты думал, когда сидел там, в баре, – вкрадчиво спросил Хёнджин, слизывая каплю сока со своего пальца.

– Я думал о том, как мне весело, – дерзко ответил Феликс, хотя его глаза блестели от подступающих слёз. – О том, что мир не вращается только вокруг тебя.

Хватка на его волосах усилилась, но не до боли, а до того предела, когда становится ясно: одно лишнее слово — и последует расплата.

– Ложь, – прошептал Хёнджин. – Ты думал о том, как скоро я приду за тобой. Ты ждал этого, Ликс. Тебе нравится быть моей добычей. Тебе нравится чувствовать мою власть над собой.

– Это не правда! – Феликс попытался отстраниться, но Хёнджин удержал его.

– Разве? Тогда почему твой запах сейчас такой сладкий? Почему ты дрожишь под моими руками, хотя я даже не начал тебя ласкать?

Хёнджин отставил поднос и рывком поднял Феликса, усаживая его к себе на колени лицом к лицу. Рубашка задралась, обнажая бедра омеги, и Хёнджин тут же накрыл их своими ладонями, сжимая плоть.

– Ты хочешь свободы, Ликс-и? – Хёнджин смотрел на него с какой-то болезненной нежностью. – Свобода — это одиночество. А ты никогда не будешь одинок, пока я дышу. Ты заперт в этой клетке, потому что только здесь ты в безопасности от самого себя.

– Ты просто боишься, – Феликс обхватил шею Хёнджина руками, прижимаясь лбом к его лбу. – Боишься, что однажды я пойму, что могу уйти.

– Ты не уйдешь, – Хёнджин прикусил мочку его уха, вызывая у Феликса приглушённый стон. – Потому что никто не знает тебя так, как я. Никто не сможет дать тебе то, что даю я. Это безумие, Феликс. Наше общее безумие.

Он начал медленно покрывать шею Феликса поцелуями, оставляя на коже розовые отметины. Его руки скользили под рубашкой, оглаживая ребра, позвоночник, заставляя омегу выгибаться в его руках.

– Хёнджин… – выдохнул Феликс, теряя нить спора. – Пожалуйста, не надо больше игр.

– О, это не игра, малыш. Это реальность.

Хёнджин внезапно встал, удерживая Феликса на руках, словно тот ничего не весил. Он подошёл к большому зеркалу в золоченой раме, которое стояло в углу комнаты.

– Смотри, – приказал он.

Феликс нехотя открыл глаза. В зеркале он видел их двоих: высокого, властного Хёнджина и себя — хрупкого, растрепанного, в чужой рубашке, с пылающим лицом.

– Видишь, чьё клеймо на тебе? – Хёнджин провёл рукой по его шее, указывая на свежие засосы. – Видишь, как ты смотришь на меня? Ты принадлежишь мне не потому, что я тебя запер. А потому, что ты сам этого хочешь.

Феликс смотрел на своё отражение и не мог отрицать очевидного. Его зрачки были расширены, дыхание было частым, а в глазах читалось такое отчаянное обожание, что ему стало страшно.

– Я ненавижу тебя за это, – прошептал он, утыкаясь лицом в плечо альфы.

– Я знаю, – Хёнджин нежно погладил его по спине. – Ненависть и любовь — это две стороны одной медали. И пока ты чувствуешь ко мне хоть что-то из этого, я победил.

Он опустил Феликса на пол, но не отпустил его, продолжая удерживать за талию.

– Сейчас я уйду в кабинет. Мне нужно поработать. Ты останешься здесь. Дверь будет открыта, но если я увижу, что ты пересёк порог без моего разрешения…

– Что тогда? – Феликс вскинул голову, в его глазах снова вспыхнул огонёк вызова.

Хёнджин улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Феликса подкашивались ноги.

– Тогда вчерашнее покажется тебе детской игрой. Я найду способ занять тебя так, что ты не сможешь ходить до следующего утра. И на этот раз я не буду таким терпеливым.

Хёнджин вышел, оставив Феликса одного в центре комнаты. Тишина давила на уши. Феликс посмотрел на открытую дверь. Коридор был залит светом, там была жизнь, там была иллюзия свободы. Он сделал шаг к порогу, его сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

Он остановился у самой черты, где ковёр спальни переходил в паркет коридора. Один шаг — и он нарушит приказ. Один шаг — и он покажет свою независимость.

Но он также знал, что за этим последует. Он представил себе взгляд Хёнджина — тёмный, обещающий сладкую кару. Он вспомнил ощущение наручников на запястьях и холод стекла, сменяющийся жаром ласк.

Феликс медленно отступил назад. Он вернулся к кровати и свернулся калачиком на стороне Хёнджина, вдыхая его запах, который пропитал подушки.

Он не был сломлен. Он просто сделал свой выбор. В этой игре в кошки-мышки он давно перестал быть просто жертвой. Он был соучастником.

Через два часа Хёнджин заглянул в комнату. Он увидел Феликса, спящего среди одеял, и его лицо на мгновение смягчилось. Он подошёл к кровати, присел на край и коснулся золотистых волос омеги.

Феликс приоткрыл один глаз и сонно улыбнулся.

– Ты всё ещё здесь, – тихо сказал Хёнджин.

– У меня не было выбора, – соврал Феликс, потягиваясь, как кот.

– У тебя всегда есть выбор, Ликс-и. И то, что ты выбрал остаться… это самая большая твоя победа надо мной.

Хёнджин наклонился и поцеловал его в лоб.

– Пойдем. Я приготовил ванну. С пеной и твоим любимым маслом.

– Ты пытаешься меня подкупить? – Феликс сел, рубашка сползла с его плеча.

– Я пытаюсь показать тебе, что послушание имеет свои привилегии.

В ванной комнате было тепло и влажно. Хёнджин сам помог Феликсу раздеться, бережно снимая шелковую рубашку. Он опустил его в воду, а затем сел позади него, начиная массировать плечи омеги.

– Хёнджин… – тихо позвал Феликс, расслабляясь под его сильными пальцами.

– Да, малыш?

– Не делай так больше. Не запирай меня.

Руки Хёнджина на мгновение замерли.

– Если ты обещаешь не давать мне поводов для ревности…

– Ты же знаешь, что я не могу этого обещать. Я такой, какой я есть.

Хёнджин вздохнул и прижал Феликса к своей груди, игнорируя то, что его собственная одежда намокает.

– Тогда мне придётся продолжать тебя наказывать. Снова и снова. Пока ты не поймёшь, что весь мир может смотреть на тебя, но принадлежишь ты только мне.

– Договорились, – прошептал Феликс, закрывая глаза.

Это была их вечная симфония — шторм, сменяющийся штилем, цепи, превращающиеся в объятия. И в этом странном, болезненном танце они находили свою единственную истину. Феликс был дерзким, Хёнджин был строгим, но в конце концов, они были двумя половинками одного целого, которое невозможно было разделить никакими запретами и никакими наказаниями.

Вечер опустился на город, но в их маленьком мире время не имело значения. Был только запах сандала, вкус вишни и бесконечное, всепоглощающее присутствие друг друга. И даже если завтра Феликс снова решит проверить границы терпения своего альфы, он знал: Хёнджин будет там, чтобы поймать его, наказать и снова, в тысячный раз, доказать, что их любовь — это самая прекрасная из всех возможных клеток.