Настоящее нутро.
Багровый снег и эхо подземелья
Тишина в доме Каулитцев была не просто отсутствием звука — она была осязаемой, тяжелой, как свинец, залитый в горло. Прошла неделя. Семь бесконечных дней с того момента, как Мари вышла из школы и словно растворилась в холодном воздухе Магдебурга. Том не спал. Его глаза, когда-то полные азарта и дерзости, превратились в две темные впадины, окруженные тенями. Он сидел на полу в гостиной, сжимая в руках тот самый серебряный медиатор, который Мари оставила на тумбочке в утро своего исчезновения.
Билл мерился шагами по комнате, его обычно ухоженные волосы были спутаны, а лицо осунулось. Нин сидела в кресле, обхватив себя руками, её белые волосы казались почти прозрачными на фоне бледной кожи. Она плакала тихо, беззвучно, пока слезы не иссякли, оставив лишь пустой, выжженный взгляд.
– Мы найдем её, Том, – прошептал Билл, хотя его собственный голос дрожал от неуверенности.
– Где? – Том вскинул голову, и в его голосе послышался надрыв. – Полиция разводит руками. Кейл под стражей, у него алиби на время её исчезновения. Кто это сделал, Билл? Кто?
В этот момент телефон Тома завибрировал на столе. Номер был скрыт. Он схватил трубку, едва не выронив её.
– Слушаю! – выкрикнул он.
– Лес у старой плотины, – произнес искаженный механический голос. – Под плакучей ивой. Поторопись, Каулитц, пока её сердце еще помнит, как биться.
Связь оборвалась. Том сорвался с места, не надевая куртки. Билл бросился за ним. Нин хотела вскочить, но ноги подкосились.
– Я с вами! – крикнула она, но Том уже заводил байк.
– Останься здесь, Нин! – крикнул Билл, запрыгивая в машину. – Жди полицию!
Они неслись по шоссе, нарушая все правила. Вечерний туман стелился по земле, превращая деревья в уродливые призраки. Когда они добрались до плотины, Том бросил мотоцикл прямо в кювет. Он бежал к огромной иве, чьи ветви свисали до самой земли, образуя подобие шатра.
– Мари! – его крик разорвал тишину леса.
Том резко откинул ветви и замер. Мир вокруг него перестал существовать.
Мари лежала на промерзшей земле, прислонившись спиной к корявому стволу. На ней был тот самый розовый шелковый халат, который Том подарил ей. Но теперь он был неузнаваем. Грязно-бурые пятна запекшейся крови покрывали нежную ткань, превращая её в лохмотья. Её кожа была не просто бледной — она имела оттенок мокрого мела, почти синюшная на кончиках пальцев. Длинные темные волосы, когда-то шелковистые и блестящие, были спутаны, в них застряли сухие листья и земля.
Но самым страшным был нож. Массивное охотничье лезвие с черной рукоятью торчало прямо из её груди, в области сердца. Вокруг раны халат промок насквозь, став темно-бордовым, почти черным.
– Нет... нет, нет, нет! – Том рухнул перед ней на колени, боясь прикоснуться. – Мари, маленькая моя...
Её глаза были приоткрыты, но взгляд был неподвижен и устремлен в никуда. Губы, разбитые и искусанные, посинели. Она казалась восковой фигурой, брошенной в этом болоте умирать. Ужас картины дополняло то, что её босые ноги были изрезаны, словно её заставляли бежать по битому стеклу.
– Она мертва, Том... – Билл закрыл рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. – О боже, он убил её.
Том, издавая животный, полный боли вой, потянулся к её шее. Он не верил. Не мог поверить. Его пальцы, дрожащие и холодные, коснулись ледяной кожи под челюстью. Секунда, две, три...
– Билл... – голос Тома сорвался на шепот. – Билл, здесь есть пульс. Очень слабый. Она жива! Скорую! Зови скорую, черт тебя дери!
Пока Билл в панике вызывал врачей, Том снял свою куртку и попытался укрыть Мари, не задевая нож. Он боялся его вытаскивать, зная, что лезвие может быть единственным, что сдерживает последнее кровотечение.
– Дыши, пожалуйста, дыши, – умолял он, прижимаясь своим лбом к её холодному лбу. – Я здесь. Я тебя нашел.
В этот момент у Билла зазвонил телефон. Это была Нин. Он ответил, надеясь успокоить её, но услышал только грохот и тихий, оборванный вскрик.
– Нин? Нин, ответь! – кричал Билл в трубку.
В ответ раздался лишь шорох и тяжелое дыхание, а затем — тишина.
– Том, Нин пропала! – выкрикнул Билл, бледнея еще сильнее. – Кто-то ворвался в дом!
Мир братьев Каулитц рушился. Мари увозила реанимация, а Нин исчезла в неизвестности.
Спустя три часа Нин нашли. Её обнаружили в старом школьном спортзале, брошенную в раздевалке. Она была жива, но её состояние вызывало ужас. Её левая нога была вывернута под неестественным углом — открытый перелом, кость прорвала нежную кожу. Она была в глубоком шоке, твердя лишь одно имя: «Он... он в маске... он резал нас...».
Пока Мари боролась за жизнь в операционной, а Нин накладывали гипс и вводили успокоительное, полиция Магдебурга вскрыла подвал заброшенного дома на окраине, адрес которого пришел в анонимном сообщении на почту участка. То, что нашли на жестком диске оставленного там ноутбука, заставило поседеть даже опытных следователей.
Том и Билл сидели в коридоре больницы, когда к ним подошел детектив Хоффман. Его лицо было серым.
– Вам лучше этого не видеть, – сказал он, – но нам нужно опознание места и... деталей.
– Показывайте, – отрезал Том. Его голос был мертвым.
Они вошли в кабинет. На экране монитора запустилось видео. Камера была установлена под потолком сырого, бетонного подвала. В центре стояли два металлических стула, к которым были прикручены Мари и Нин.
На видео мужчина в плотной резиновой маске свиньи медленно обходил их кругом. В его руке блестел скальпель.
– Смотри, Томми, – произнес голос на записи, искаженный модулятором. – Смотри, как лопается твоя идеальная жизнь.
Мужчина подошел к Мари. Она была еще в сознании, её глаза метались от ужаса. Он схватил её за волосы, откидывая голову назад, и медленно, с наслаждением провел лезвием по её ключице. На видео было отчетливо слышно, как сталь режет плоть, и как Мари захлебывается в беззвучном крике из-за кляпа. Кровь яркой лентой потекла по её груди, пропитывая розовый халат.
Затем он переключился на Нин. Она плакала, умоляя его остановиться. Мужчина в маске взял тяжелую арматуру.
– Белый ангел должен страдать, – прошептал он.
Раздался страшный, сухой хруст. Он с размаху ударил Нин по голени. Девушка выгнулась на стуле, её крик был таким пронзительным, что Том зажмурился, впиваясь ногтями в ладони.
– Хватит... – прошептал Билл, отворачиваясь к стене. Его вырвало.
Но видео продолжалось. Мужчина в маске снова вернулся к Мари. Он достал охотничий нож.
– Она была твоей любимицей, Том. Теперь она будет моим шедевром.
Он начал методично наносить мелкие разрезы на её руках и ногах, словно рисуя какой-то жуткий узор. Мари теряла сознание, её голова бессильно упала на грудь, но он приводил её в чувство ударами тока от переносного шокера.
– И финал, – произнес голос.
Он поднял нож и, глядя прямо в камеру, медленно вогнал его в грудь Мари. На записи было видно, как её тело содрогнулось в последней конвульсии, а изо рта потекла тонкая струйка крови. Мужчина в маске аккуратно отвязал Нин и потащил её к выходу, оставив Мари умирать на стуле в луже собственной крови.
Экран погас. В кабинете воцарилась гробовая тишина.
– Это был не Кейл, – произнес Том. Его голос звучал так, будто исходил из могилы. – Кейл — садист, но он трус. Это кто-то другой. Кто-то, кто ненавидит нас.
– Мы проверяем всех, – сказал детектив. – Но есть одна деталь. Нож прошел в миллиметре от сердца. Он не хотел убивать её сразу. Он хотел, чтобы она умирала долго и мучительно. И он хотел, чтобы вы её нашли именно такой.
Том вышел из кабинета, не видя ничего перед собой. Он шел по стерильному коридору больницы к палате интенсивной терапии. Через стекло он видел Мари. Она была опутана трубками, аппарат ИВЛ мерно качал воздух в её истерзанные легкие. Её лицо было почти скрыто под бинтами.
Он прислонился лбом к холодному стеклу.
– Я найду его, Мари, – прошептал он, и в этом шепоте было столько яда, что, казалось, стекло должно было треснуть. – Я найду его и сделаю так, чтобы он умолял о смерти, которую он пытался подарить тебе.
В соседней палате Билл сидел у кровати Нин. Она спала под действием сильных седативных препаратов, её нога в гипсе была подвешена на растяжке. Билл держал её за руку, чувствуя, как она вздрагивает во сне. Каждое её движение отдавалось болью в его собственном сердце.
Прошло еще два дня. Состояние Мари стабилизировалось, хотя врачи не давали никаких гарантий. Нож повредил легкое и задел перикард, она потеряла колоссальное количество крови.
Том не отходил от её кровати. Он не ел и почти не пил. Он просто смотрел на её бледную руку, испещренную тонкими шрамами от скальпеля — «узорами» того безумца.
Внезапно пальцы Мари дрогнули. Том замер, боясь дыхнуть. Её ресницы затрепетали, и она медленно открыла глаза. В них не было узнавания, только бесконечный, застывший ужас.
– Мари... – позвал он тихо. – Это я. Том. Ты в безопасности.
Она попыталась что-то сказать, но трубка во рту мешала ей. Из её глаз покатились слезы, исчезая в бинтах.
– Тише, тише, – он взял её руку, осторожно целуя кончики пальцев. – Всё кончено. Он больше не причинит тебе вреда.
Но Мари начала отчаянно мотать синеватой головой, её пульс на мониторе резко подскочил. Она пыталась указать на что-то, её свободная рука судорожно скребла по простыне.
Том подал ей листок и карандаш, которые приготовил заранее. Дрожащей рукой, едва удерживая карандаш, Мари нацарапала одно слово.
«Учитель».
Том почувствовал, как по спине пробежал холодок. Герр Майер? Тот тихий, интеллигентный мужчина, который сажал их вместе на уроках литературы? Который всегда восхищался «глубиной образов» в их работах?
В этот момент двери палаты распахнулись, и в коридоре послышался шум.
– Где она? Я должен увидеть свою ученицу! – раздался знакомый, мягкий голос.
Том медленно встал. Его глаза налились кровью. Он посмотрел на Мари, которая от страха начала задыхаться, и в его душе окончательно выжгло всё человеческое.
Он вышел в коридор. Там, с букетом белых лилий, стоял герр Майер. Он выглядел искренне обеспокоенным, его очки поблескивали в свете люминесцентных ламп.
– Том, мальчик мой! Как она? Это такое горе, такая трагедия...
Том подошел к нему вплотную. Он был выше учителя на голову, его мускулистое тело напряглось, как пружина.
– Вы принесли лилии, герр Майер? – тихо спросил Том. – Знаете, Мари сказала, что вы предпочитаете скальпели.
Лицо учителя на мгновение застыло. Маска добропорядочности дала трещину, и из-под неё выглянуло нечто холодное, расчетливое и абсолютно безумное. Он не испугался. Он просто улыбнулся — той самой улыбкой, которую Том видел на записи из подвала.
– Она всегда была очень проницательной девочкой, – прошептал Майер, и в его голосе больше не было мягкости. – Жаль, что я не закончил свой шедевр. Она была так прекрасна под ножом, Том. Ты бы оценил симметрию разрезов.
Том не стал ждать полиции. Он не стал звать на помощь. Он просто вцепился в горло учителя и с силой впечатал его в стену.
– Ты... будешь... умирать... медленно, – прорычал Том, сжимая пальцы.
Билл, выбежавший на шум из палаты Нин, увидел эту картину. Он увидел безумие в глазах учителя и первобытную ярость брата.
– Том, нет! Убей его по закону! – крикнул Билл, пытаясь оттащить брата.
Но Том был неуправляем. Он наносил удар за ударом, превращая лицо Майера в кровавое месиво. Лилии рассыпались по полу, их белые лепестки мгновенно окрасились красным.
Охрана больницы и подоспевшая полиция едва смогли оттащить Тома от полуживого учителя. Майера унесли на носилках — иронично, в то же отделение реанимации, где лежала его жертва.
Вечер того дня был самым тяжелым. Нин, узнав, что мучитель пойман, впала в истерику, и врачам пришлось снова ввести ей успокоительное. Билл сидел в коридоре, закрыв лицо руками. Он чувствовал, что их мир никогда не станет прежним. Шрамы на теле Мари и сломанная нога Нин заживут, но то, что они увидели в том подвале, останется с ними навсегда.
Том вернулся в палату к Мари. Её уже отключили от ИВЛ, она дышала сама, тяжело и прерывисто.
– Его забрали, – сказал он, садясь рядом. – Он больше никогда не увидит света.
Мари посмотрела на него. В её глазах всё еще была боль, но страх начал отступать. Она протянула руку и коснулась его щеки, на которой осталась капля крови Майера. Том не стал её вытирать.
– Ты... спас меня... – прошептала она. Её голос был едва слышен, надтреснут, как старая пластинка.
– Мы спасли друг друга, – Том прижал её ладонь к своим губам.
Прошло несколько месяцев. Магдебург постепенно забывал о «деле учителя-садиста». Майер получил пожизненное заключение без права на досрочное освобождение. Его признали вменяемым — он просто был коллекционером боли, который выбрал самых красивых учениц для своей «выставки».
Нин начала ходить, хотя всё еще прихрамывала и опиралась на трость. Билл не отходил от неё ни на шаг, став её опорой в буквальном и переносном смысле. Они часто сидели в саду, и Билл читал ей стихи, пытаясь заглушить воспоминания о хрусте собственной кости.
Мари вернулась в школу. Она носила закрытую одежду, чтобы скрыть шрамы, но один шрам — тот, что был прямо над сердцем, — она никогда не прятала, когда была наедине с Томом. Для них это был знак того, что они выжили.
Том перестал быть бабником. Он перестал быть просто «красавчиком с дредами». Он стал мужчиной, который познал цену жизни и смерти. Он купил Мари новую гитару — взамен той, что она разбила о голову Кейла, защищая его.
Однажды вечером они сидели на том самом обрыве у Эльбы.
– Знаешь, – Мари посмотрела на закат, – я иногда всё еще чувствую холод того подвала. И тот нож... мне кажется, он всё еще там, внутри.
Том обнял её, укрывая своей курткой.
– Пусть он будет там, Мари. Как напоминание о том, что твоё сердце оказалось крепче стали. Ты — мой выживший ангел. Мой хищник, который прошел через ад и вернулся.
Мари улыбнулась и прижалась к нему. На её шее поблескивал серебряный медиатор. Они знали, что впереди еще много трудных дней, что кошмары будут возвращаться, а шрамы — ныть к дождю. Но они также знали, что теперь их четверо. И что никакая маска, никакой скальпель и никакой подвал не смогут разрушить то, что было скреплено их общей кровью.
Над Магдебургом зажигались звезды. Жизнь продолжалась, громкая, болезненная и бесконечно прекрасная в своей хрупкости. И в этой жизни Том и Мари больше не играли в игры. Они просто жили. За каждый вздох, за каждый удар сердца, который когда-то едва не оборвался под плакучей ивой у старой плотины.