← Назад к обзору

Не

Блины с привкусом свободы и похмельное утро

– Блять, Саня, ты маньяк! Кто, нахуй, встает в восемь утра в воскресенье, чтобы жарить блины? – Макс вынырнул из-под одеяла на надувном матрасе, выглядя так, будто его переехал тот самый хоккеист, от которого вчера спасали Даню. Его лысина забавно блестела в тусклом свете зимнего утра.

– Тот, кто хочет, чтобы вы, дармоеды, не сожрали мои обои от голода, – Саша, уже одетый в чистую футболку и домашние штаны, невозмутимо переворачивал на сковородке золотистый блин. – И не ори, девчонки еще спят. Точнее, спали, пока ты не открыл свой рот.

– Я не сплю, – раздался глухой голос с дивана. Катя высунула нос из-под пледа. Очки лежали на тумбочке, и без них ее лицо казалось совсем детским и беззащитным. – Макс прав, ты садист, Саш.

– О, мелкая проснулась! – Даня, спавший в ногах у Макса, резко сел, едва не лопнув матрас. – С добрым утром, страна! Кто последний в туалет, тот лох!

– Даня, сука, сядь на место, – прошипел Дима с пола, потирая затекшую шею. – Ты сейчас Лису раздавишь, она тебе за это пол-лица откусит.

Собака, услышав свое имя, радостно завиляла хвостом, сбивая хвостом пустую пивную бутылку, оставшуюся с вечера. Звон стекла о паркет окончательно разрушил остатки тишины.

Через полчаса на кухне Саши было не протолкнуться. Маша, выглядевшая на удивление свежо для человека, спавшего на кресле-кровати, помогала Саше с тестом. Она аккуратно подливала молоко, пока тот виртуозно орудовал половником. Таня, с чьей головы желтые волосы торчали во все стороны, как у безумного профессора, пыталась реанимировать кофемашину.

– Кать, ты как? – Маша обернулась к вошедшей младшей, которая всё еще куталась в плед, как в кокон.

– Жрать хочу, – честно призналась Катя, усаживаясь на единственный свободный стул. – Но блины — это долго. Саш, у тебя есть хлеб?

– Подожди пять минут, Катерина, – Саша кивнул на стопку блинов. – Маша принесла домашнее варенье. Дима, не стой в дверях, ты как шкаф, свет загораживаешь.

Дима, который всё утро старался не пялиться на Катю в ее домашнем виде, неловко боком протиснулся к окну.

– Я это... могу за сметаной сбегать, если надо, – предложил он, поправляя очки.

– Сиди уже, рыцарь, – фыркнула Таня, наконец-то заставив кофемашину выдать струю черной жижи. – Сметана в холодильнике была. Макс, убери гитару со стола, ты в нее сейчас вареньем капнешь, потом сам же будешь ныть, что струны липкие.

– Моя гитара — мой храм, – пафосно изрек Макс, бережно переставляя инструмент на подоконник. – Но жрать я хочу больше, чем играть. Саня, мечи икру! Ну, или что там у тебя вместо нее.

Атмосфера была странной, но правильной. Для любого постороннего человека эта сцена показалась бы хаосом: шестеро подростков и один взрослый учитель в тесной кухне, мат через слово, собака под ногами и гора грязной посуды. Но для Кати это был самый спокойный завтрак в ее жизни.

Никто не хлопал дверью холодильника с такой силой, что тряслись стены. Никто не бубнил проклятия под нос, обвиняя всех вокруг в своей неудавшейся жизни. Никто не смотрел на нее с этим мерзким, липким ожиданием: «когда же ты уже свалишь в свою комнату».

– Кать, держи, первый пошел, – Саша положил перед ней тарелку с тремя пышущими жаром блинами. – Маш, дай ей варенье.

– Саш, я сама могу, – буркнула Катя, но в ее голосе не было привычного яда.

– Ешь давай, а то в ледянку не влезешь, – подколол Даня, за что тут же получил подзатыльник от Макса.

– Она и так мелкая, ей массу набирать надо, – Макс деловито налил себе кофе. – Не то что ты, глист белобрысый.

– Я пловец! У меня мышцы длинные! – взвился Даня.

– Ага, и язык длинный, – вставила Таня, с аппетитом вгрызаясь в блин. – Маш, варенье — отвал всего. Твоя мама делала?

– Бабушка, – улыбнулась Маша, попивая свой неизменный зеленый чай. – Она всегда говорит, что сладкое лечит душу.

Катя замерла с вилкой в руке. «Лечит душу». Ей казалось, что ее душу сейчас лечит не сахар, а само присутствие этих людей. Дима, сидевший напротив, заметил ее секундное оцепенение и быстро перевел тему, чтобы на нее не начали пялиться.

– Слушайте, а может сегодня в кино? – предложил он. – Там какой-то новый боевик вышел, Макс, тебе зайдет, там всё взрывается.

– Не, – Катя поморщилась. – Фильмы — отстой. Давайте лучше... – она замялась, подбирая слова. – Просто погуляем еще. В парке, где большие горки.

– Вот это я понимаю! – Макс одобрительно хлопнул по столу. – Катюха дело говорит. Горки, снег, и никакого пафоса.

– Только без пива на морозе, – строго сказал Саша. – Я за вас отвечать не хочу, если у кого-то почки отвалятся.

– Ой, Санечка, не будь занудой, – Таня игриво ткнула его локтем. – Ты вчера сам вино глушил, как не в себя.

– Я был в гостях у самого себя, мне можно, – парировал учитель.

После завтрака наступил момент, которого Катя боялась больше всего. Телефон в кармане ее толстовки завибрировал. Она знала, кто это. Сердце привычно ухнуло куда-то в район желудка, а руки похолодели.

Она достала телефон. Пять пропущенных от матери. Одно сообщение: «Где ты шляешься, дрянь? Живо домой, тут убирать надо».

Маша, стоявшая рядом с раковиной, заметила, как изменилось лицо Кати. Она подошла и как бы невзначай положила руку ей на плечо.

– Не смотри, – тихо сказала Маша. – Просто выключи звук.

– Она меня убьет, – так же тихо ответила Катя, глядя в экран.

– Не убьет, – Саша возник словно из ниоткуда. Он вытер руки полотенцем и серьезно посмотрел на младшую. – Кать, я вчера звонил твоей матери. Сказал, что мы всем классом... ну, вернее, нашей компанией, уезжаем на дополнительные сборы по истории. Она была слишком... занята, чтобы спорить. Так что официально ты под моим присмотром до вечера.

Катя уставилась на него, широко раскрыв глаза.

– Ты... ты соврал ей? Ты же учитель!

– Иногда ложь во спасение — это единственная историческая правда, которая имеет значение, – Саша подмигнул ей. – Так что расслабься. До вечера ты здесь. А вечером... вечером что-нибудь придумаем.

Дима, слышавший этот разговор, почувствовал, как внутри закипает глухая ярость на Катину семью и одновременно — бесконечная благодарность Саше. Тот всегда умел разрулить ситуацию без лишних соплей.

– Так, народ! – Дима вскочил, стараясь разрядить обстановку. – Кто первый оденется, тот выбирает самую крутую ледянку! Катя, я тебе фору не дам, даже не проси!

– Посмотрим еще, очкарик! – Катя вскинула голову, и в ее глазах снова появился тот самый колючий огонек, который Дима так любил.

Они снова собирались на улицу. Снова шарфы, пуховики, поиски пропавших перчаток Дани (которые Макс в шутку засунул в чехол от гитары) и радостный лай Лисы.

Выходя из подъезда, Катя на секунду задержалась на крыльце. Морозный воздух ударил в лицо, заставляя зажмуриться. Солнце ярко светило, отражаясь от свежего снега, и всё вокруг казалось каким-то... чистым. Будто вчерашний «ледяной пиздец» был просто переходом в новую реальность.

– Эй, Катька, не тормози! – крикнула Таня, уже катившаяся с небольшого сугроба на куске картона.

– Иду я, иду! – Катя натянула шапку поглубже и побежала догонять друзей.

Они провели на горках часа три. Макс умудрился съехать на ледянке стоя, за что чуть не поплатился зубами, когда врезался в дерево. Даня пытался сделать сальто в сугроб, но в итоге просто эпично застрял там ногами вверх, и его вытаскивали всей толпой. Маша и Саша степенно прогуливались неподалеку, обсуждая что-то свое, взрослое, но периодически тоже срывались на смех, когда видели очередное падение Макса.

Дима всё это время был рядом с Катей. Он не лез к ней, не пытался держать за руку (знал, что получит по лбу), но всегда оказывался там, где нужно было притормозить ее ледянку или помочь подняться.

– Слушай, Дим, – сказала Катя, когда они сидели на вершине самой высокой горы, переводя дух. – А почему ты со мной возишься? Я же вредная. И очкастая. И вообще... проблемная.

Дима поправил свои очки и посмотрел на нее. В его взгляде не было жалости, только какая-то странная, теплая уверенность.

– Потому что ты настоящая, Кать. Без всей этой шелухи. И потому что... ну, Саб-Зиро из тебя реально крутой. Кто же еще будет меня в Мортал Комбате унижать?

Катя фыркнула и легонько толкнула его плечом.

– Дурак ты, Димка.

– Знаю. Зато твой любимый дурак.

– Не наглей, – она улыбнулась, и эта улыбка была самой искренней за последние месяцы.

К вечеру, когда солнце начало садиться, окрашивая небо в розово-фиолетовые тона, компания вернулась к Саше. Все были мокрые, уставшие, но абсолютно счастливые.

– Так, – Саша окинул взглядом свою квартиру, которая за сутки превратилась в филиал цыганского табора. – Сейчас все пьют горячий чай, и я развожу вас по домам. Кроме Кати.

– В смысле? – Макс высунулся из ванной с полотенцем на голове.

– В прямом. Катя побудет у меня еще пару дней. Я договорился с ее матерью, что ей нужно «подтянуться по предмету» перед контрольной. Маша, ты сможешь занести ей кое-какие вещи завтра?

Маша просияла.

– Конечно, Саш! Без проблем.

Катя стояла в прихожей, прислонившись к стене. Она не могла поверить, что этот кошмар под названием «возвращение домой» откладывается. На глазах снова выступили слезы, но на этот раз она не стала их прятать.

– Саш... – начала она.

– Молчи, – учитель мягко улыбнулся. – Я просто не хочу, чтобы ты пропустила мои блины во вторник. Говорят, они у меня еще лучше получаются, когда тесто постоит.

– Ты лучший, Саня, – честно сказал Даня, натягивая ботинки. – Серьезно. Ты хоть и препод, но человек мировой.

Когда за последним гостем закрылась дверь, в квартире стало непривычно тихо. Лиса ушла вместе с Максом и Даней, и теперь только мерное тиканье часов нарушало тишину.

– Иди в душ, Кать, – сказал Саша, собирая пустые кружки. – Я постелю тебе в маленькой комнате, там компьютерный стол, можешь посидеть в интернете, если хочешь.

– Спасибо.

Она зашла в ванную, включила горячую воду и долго стояла под струями, смывая с себя холод, страх и остатки вчерашней тревоги. Выйдя, она увидела на столе в комнате тарелку с оставшимися блинами и стакан сока.

Ее телефон снова звякнул. Сообщение от Димы: «Спи спокойно, мелкая. Мы на связи. Если что — я под окнами за пять минут добегу. Спокойной ночи».

Катя выключила свет и забралась под одеяло. Впервые за долгое время она не прислушивалась к звукам за дверью, не ждала криков или звона разбитой посуды. Она просто закрыла глаза и уснула.

Зима продолжалась. За окном выл ветер, мороз рисовал узоры на стеклах, а где-то в другом конце города ее мать, возможно, уже забыла о ее существовании. Но здесь, в этой квартире, было тепло. И это тепло было сильнее любого пиздеца, который могла подкинуть ей жизнь. Потому что у нее были они. Ее придурки. Ее семья.