← Назад к обзору

Не ной

Осколки льда в янтаре

В комнате пахло старым винилом, пылью и чем-то неуловимо сладким — смесью дешевого одеколона Хоби и шампуня Кремлина, который пах хвоей и ледяным ветром. Время здесь, внутри репетиционной базы, словно завязалось в узел. Окна были занавешены плотной тканью, чтобы не впускать суету колледжа, и только тонкие полоски света пробивались сквозь щели, танцуя на грифах гитар.

Кремлин полулежал на диване, его голова покоилась на животе Хоби. Он лениво перебирал пальцами синие дреды парня, удивляясь тому, какими мягкими они были на ощупь, несмотря на свой дикий вид. Хоби же, закинув голову на спинку дивана, что-то тихо напевал, перебирая невидимые струны в воздухе.

– Знаешь, синий, – негромко произнес Кремлин, не открывая глаз. – Если бы мне неделю назад сказали, что я буду вот так валяться и не хотеть никому вскрыть глотку, я бы плюнул этому человеку в лицо.

Хоби прервал свое пение и опустил взгляд на Кремлина. Его темная кожа в полумраке казалась бархатистой, почти светящейся изнутри теплым, глубоким оттенком.

– Это всё моя харизма, босс. Она действует как транквилизатор. Ты просто не можешь сопротивляться моему очарованию.

Кремлин фыркнул, наконец открыв глаза. Его ледяная голубая радужка сейчас казалась непривычно мягкой, словно замерзшее озеро, которое начало подтаивать под весенним солнцем.

– Твое самомнение скоро проломит крышу этого здания, – он потянулся вверх и, обхватив лицо Хоби ладонями, притянул его к себе.

Их губы встретились в ленивом, тягучем поцелуе. В этом жесте не было спешки, не было того отчаяния, которое преследовало Кремлина годами. Было только исследование — вкус губ, тепло чужого дыхания, легкое покалывание от кольца в губе Хоби. Кремлин чувствовал, как внутри него затихает вечный гул тревоги. С Хоби было безопасно. С Хоби не нужно было быть «охотником на бесов» или «старшим братом-защитником». Можно было просто быть.

– Ты всё-таки чертов красавчик, Хоби, – прошептал Кремлин, отстранившись всего на пару сантиметров.

Хоби замер, его глаза расширились от удивления. Кремлин редко раздавал комплименты, предпочитая изъясняться сарказмом или емким матом.

– Ого, – Хоби расплылся в широкой улыбке, обнажая ровные зубы. – Повтори еще раз. Я хочу записать это на подкорку.

– Обойдешься, – Кремлин снова уткнулся лбом в его плечо. – Я серьезно. Твои скулы... они такие изящные, что ими можно резать стекло. И эти изгибы... Ты как будто нарисован кем-то, кто не жалел чернил и теней.

Хоби нежно провел рукой по бледной щеке Кремлина, заправляя прядь изумрудных волос ему за ухо.

– А ты похож на фарфоровую куклу, которую кто-то оживил, забыв вынуть из сердца осколок льда. Но сейчас этот осколок тает, Крем. Я вижу это в твоих глазах. Они сейчас не ледяные. Они как янтарь на свету.

Они снова погрузились в тишину, прерываемую лишь их общим дыханием. Кремлин любовался Хоби. Ему нравилось, как синий неон дредов контрастирует с кожей парня, нравилось, как тонкие, изящные пальцы Хоби лежат на его плече. В Хоби была какая-то природная грация, которую не могли скрыть ни рваные джинсы, ни дерзкое поведение.

Внезапно в дверь базы негромко постучали. Три коротких удара — их секретный код «для своих». Кремлин напрягся, по привычке потянувшись к ножу, лежащему на столике, но Хоби мягко перехватил его руку.

– Тише, это Вагнер. Я слышу, как его ботинки скрипят.

Стук не повторился, но послышался шорох бумаги и удаляющиеся шаги великана. Кремлин встал, поправляя рубашку, и подошел к двери. На пороге лежал объемистый бумажный пакет, от которого исходил божественный аромат свежей пиццы и жареной картошки. Сверху была приколота записка, написанная размашистым, небрежным почерком Вагнера.

Кремлин взял пакет и вернулся к дивану, читая вслух:

– «Для двух идиотов, которые забыли, что людям нужно питаться чем-то, кроме поцелуев и сигарет. Крем, покорми синего, а то он станет прозрачным. Эдмон у меня, делаем уроки. Не благодарите, просто не сдохните с голоду. Вагнер».

Кремлин невольно улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло. Вагнер всегда был таким — суровым снаружи, но готовым прикрыть спину и накормить, когда ты сам об этом забывал.

– Святой человек, – Хоби уже вовсю шуршал пакетом, вытаскивая коробку с пиццей. – Я готов воздвигнуть ему памятник из пустых гитарных чехлов.

– Сначала съешь хоть что-то, – Кремлин присел рядом, наблюдая, как Хоби с жадностью вгрызается в кусок пиццы. – Ты реально выглядишь так, будто тебя не кормили неделю.

– Я был занят более важными делами, – Хоби подмигнул ему, прожевывая. – У меня тут под боком был самый вкусный солист в мире, какая к черту пицца?

– Придурок, – Кремлин взял ломтик картошки и прицельно бросил его в Хоби.

– Эй! Перевод продуктов! – возмутился Хоби, но тут же расхохотался.

Они ели прямо на полу, устроившись на старом ковре. В этой трапезе было что-то глубоко интимное, почти семейное. Кремлин поймал себя на мысли, что с Яном он всегда чувствовал себя как на приеме у королевы — нужно было следить за манерами, за тем, как ты держишь вилку, за тем, чтобы не ляпнуть ничего лишнего. С Хоби можно было сидеть на полу, пачкать руки в соусе и смеяться над какой-то ерундой.

– Знаешь, – Хоби вытер руки салфеткой и серьезно посмотрел на Кремлина. – Я ведь долго думал, стоит ли мне вообще лезть в эту группу. Гвен говорила, что ты сложный. Вагнер смотрел на меня так, будто прикидывал, в какой лес вывозить мое тело. Но когда я увидел, как ты поешь...

– И что? – Кремлин приподнял бровь.

– Я понял, что ты не сложный. Ты просто очень глубоко спрятан. Как сокровище в заброшенной шахте. Туда страшно спускаться, там мало кислорода, но если доберешься до дна — ты увидишь то, чего нет больше нигде.

Кремлин молча смотрел на него. Его длинные волосы, обычно мешающие, сейчас мягко обрамляли лицо, скрывая легкий румянец.

– Ты сегодня подозрительно поэтичен, Хоби. Это пицца так на тебя действует?

– Это ты на меня так действуешь, – Хоби пододвинулся ближе, сокращая расстояние. – Твоя бледная кожа, эти шрамы на руках, которые ты так старательно прячешь... Они делают тебя настоящим. Не идеальным, как те куклы из Инстаграма, а живым.

Кремлин протянул руку и коснулся шеи Хоби, чувствуя, как под кожей бьется пульс. Ритмично, уверенно.

– Я всегда ненавидел свою внешность, – вдруг признался Кремлин. Его голос стал тихим и хриплым. – Эти волосы... они напоминают мне о том, кем я не хочу быть. О той части меня, которую отец пытался сломать. Я крашу их, выпрямляю, делаю всё, чтобы они не были похожи на те, что он любил.

Хоби взял одну длинную изумрудную прядь и поднес её к губам, нежно целуя.

– Теперь они принадлежат тебе. И мне. Они не имеют ничего общего с тем ублюдком. Для меня это — шелк, в котором я хочу запутаться. Это твой цвет, Крем. Цвет яда для врагов и спасения для друзей.

Кремлин почувствовал, как к горлу подкатил комок. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Ян всегда твердил, что Кремлину нужно «причесаться», «выглядеть цивильно», «соответствовать статусу». Хоби же принимал его хаос как дар.

– Иди сюда, – выдохнул Кремлин.

Он повалил Хоби на ковер, нависая сверху. Его волосы рассыпались по плечам Хоби, создавая вокруг них изумрудный шатер.

– Ты — чертов маньяк, синий, – прошептал Кремлин, глядя в темные, полные обожания глаза напротив.

– Только твой маньяк, – отозвался Хоби, запуская руки под рубашку Кремлина, оглаживая его тонкое, жилистое тело.

Поцелуй был долгим и глубоким. Кремлин чувствовал каждое движение Хоби, каждый вздох. Его пальцы блуждали по лицу Хоби, очерчивая те самые скулы, которыми он так восхищался. Он изучал изгибы его тела, чувствуя, как его собственная бледность контрастирует с темной кожей Хоби. Это было красиво — как негатив и позитив, как день и ночь, которые наконец-то решили не сменять друг друга, а слиться воедино.

– Хоби... – Кремлин прервал поцелуй, тяжело дыша. – Я не умею в эти все нежности. Я умею только... ну, ты знаешь. Ругаться, драться и писать злые песни.

Хоби легонько укусил его за мочку уха, вызывая у Кремлина невольный стон.

– А мне и не нужны розовые сопли. Мне нужен ты. Злой, саркастичный, матерившийся на светофоры и обожающий своего брата. Просто будь собой, Крем. Этого более чем достаточно.

Они пролежали так еще долго, переплетаясь конечностями и волосами. Мир за дверью базы продолжал свое вращение — Ян наверняка выкладывал очередную фальшивую историю, Эдмон спорил с Вагнером о геометрии, а где-то в подворотнях города просыпались бесы. Но здесь, в этом маленьком освещенном пятачке, существовала только их собственная вселенная.

Кремлин чувствовал себя счастливым. Это было странное, непривычное чувство, похожее на легкое головокружение. Он всегда думал, что счастье — это отсутствие боли. Но теперь он понимал, что счастье — это когда есть кто-то, кто готов разделить с тобой твою боль, превратив её в музыку.

– Знаешь, о чем я думаю? – Хоби лениво перебирал пряди волос Кремлина.

– О том, что нам пора на репетицию?

– Нет. О том, что нам нужно написать песню. Вместе. Про это место. Про Вагнера с его пиццей. Про твои изумрудные волосы и мой синий неон.

Кремлин усмехнулся, прижимаясь щекой к груди Хоби.

– Это будет самая странная песня в мире.

– Зато она будет нашей.

Кремлин закрыл глаза, слушая, как бьется сердце Хоби. В этом ритме не было фальши. В нем была жизнь — грубая, колючая, но бесконечно прекрасная.

– Ладно, синий. Мы напишем её. Но если ты вставишь туда хоть одну строчку про «цветущие сады», я лично разобью твою гитару.

Хоби рассмеялся, и этот смех заполнил всю комнату, отражаясь от стен и инструментов.

– Договорились, босс. Только хардкор, только яд и только мы.

Кремлин улыбнулся — по-настоящему, открыто. Он знал, что впереди еще много битв. Он знал, что его прошлое никогда не отпустит его до конца. Но теперь, глядя на Хоби, он понимал: у него достаточно сил, чтобы не просто выживать. У него достаточно сил, чтобы любить.

– Ты — красавчик, Хоби, – повторил он, засыпая на его плече.

– А ты — мой мир, Крем, – прошептал Хоби, целуя его в макушку и укрывая их обоих изумрудным шелком длинных волос.

За окном начинались сумерки, но в репетиционной базе «Misfits Toys» было светло. Свет исходил не от ламп, а от двух душ, которые наконец-то нашли свой резонанс в этом огромном, шумном и часто жестоком мире. И никакая тьма не могла заглушить этот свет, пока они были вместе.

Кремлин спал, и во сне его лицо было таким спокойным, каким оно не бывало даже в глубоком детстве. Он больше не бежал от пожара. Он грелся у огня, который не обжигал, а дарил жизнь. И этот огонь звали Хоби.

Вагнер, заглянувший через час, чтобы забрать пустую коробку из-под пиццы, только покачал головой, увидев спящую пару. Он тихо прикрыл дверь и ушел, насвистывая мотив их новой песни. Он знал: теперь группа стала по-настоящему полной. Теперь у них было то, ради чего стоило сражаться с любыми бесами. У них была искренность. И изумрудные волосы Кремлина больше не были его тюрьмой — они стали его гордостью, развевающейся на ветру их общей свободы.