← Назад к обзору

Не прикасайся

Эхо чужой боли

Ночь в особняке Кимов всегда была густой и тяжелой, словно само время здесь застывало, превращаясь в холодный деготь. Чонгук лежал в огромной кровати, утопая в шелковых простынях, которые еще недавно казались ему верхом блаженства. Но в последние дни роскошь перестала приносить утешение. Воздух в комнате казался спертым, а тени по углам — живыми.

Он провалился в сон мгновенно, но это не было спасением.

Сначала пришла темнота, пахнущая сырым подвалом и старым страхом. Чонгук чувствовал, что он стал меньше. Его руки были тонкими, почти прозрачными, а кожа горела от ледяного сквозняка. Он стоял на коленях на холодном мраморном полу, и этот холод прошивал кости насквозь.

– Пожалуйста... не надо, – сорвался с его губ чужой, тонкий голос.

Вспышка боли ослепила. Она пришла не извне, а откуда-то из самой сути его существа. Удар пришелся по спине — резкий, свистящий, как укус змеи. Кожу словно вспороли раскаленным ножом. Чонгук дернулся, пытаясь закрыться руками, но невидимый преследователь был неумолим.

– Ты должен быть послушным, – пророкотал над головой тяжелый, властный голос, в котором не было ни капли жалости. – Ты — вещь. Ты — собственность.

Снова удар. На этот раз по ребрам. Чонгук почувствовал, как во рту разливается металлический вкус крови. Он задыхался, захлебываясь собственным криком, который застревал в горле комом. Боль была настолько реальной, что он чувствовал, как по позвоночнику стекает теплая влага. Он знал, что это кровь. Его кровь.

– Тэхен... – выдохнул он, и это имя было единственным якорем в океане страданий. – Тэхен, помоги...

Но Тэхен в его сне не помогал. Он стоял в тени, скрестив руки на груди, и его глаза светились холодным равнодушием. Он смотрел, как Чонгука ломают, как его превращают в кровавое месиво, и в его взгляде не было ничего, кроме холодного эстетического интереса к чужой агонии.

Чонгук закричал по-настоящему.

– Нет! Хватит! Пожалуйста!

Он резко сел в кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на ковре бледную полосу.

Чонгук дрожал. Он коснулся своей спины, ожидая нащупать рваные раны, но пальцы встретили лишь гладкую ткань пижамы. Однако фантомная боль не уходила. Она пульсировала под кожей, заставляя мышцы сокращаться в судороге.

– Это просто сон... – прошептал он, вытирая холодный пот со лба. – Просто дурацкий кошмар.

Он попытался лечь обратно, но как только закрыл глаза, перед внутренним взором снова вспыхнула вспышка боли и испуганное лицо Чимина с портрета, который теперь висел в гостиной. Только на портрете папа улыбался, а во сне он кричал.

Чонгук свернулся калачиком, обхватив себя руками. Слезы хлынули из глаз сами собой — горькие, неостановимые. Это не были слезы капризного подростка, которому отказали в покупке. Это были слезы человека, которого только что лишили души.

Дверь спальни бесшумно открылась. Тэхен, который в последнее время спал чутко, среагировал на первый же вскрик. Он вошел в комнату в темном халате, его лицо было бледным и встревоженным.

– Чонгук? – Он быстро подошел к кровати и сел на край. – Что случилось? Ты кричал.

Чонгук не ответил. Он лишь сильнее зарылся лицом в подушку, содрогаясь от рыданий. Тэхен осторожно положил руку ему на плечо, и Чонгук инстинктивно дернулся, отшатываясь от прикосновения, словно ожидал удара.

– Не трогай меня! – выкрикнул он сквозь слезы. – Пожалуйста, не бей...

Тэхен замер. Его рука повисла в воздухе. Эти слова, этот тон... это было слишком знакомо. Так кричал Чимин в первые недели их брака, когда Тэхен еще не научился сдерживать своих внутренних демонов.

– Чонгук-и, посмотри на меня, – голос Тэхена стал непривычно мягким, почти умоляющим. – Это я. Тэхен. Никто тебя не бьет. Тебе приснился кошмар.

Чонгук медленно поднял голову. Его глаза были красными, а лицо — опухшим от слез. В лунном свете он выглядел таким хрупким, что Тэхену стало страшно вдохнуть.

– Там... там был кто-то, – всхлипнул Чонгук, вытирая лицо рукавом. – Он бил меня ремнем. По спине. Я чувствовал, как кожа лопается... Тэхен, это было так реально. Я до сих пор чувствую, как там всё горит.

Он повернулся спиной к Тэхену и задрал край пижамной куртки.

– Посмотри... там ведь есть следы? Скажи, что есть!

Тэхен посмотрел на бледную, безупречно гладкую кожу Чонгука. На ней не было ни единого пятнышка, ни одной царапины. Но Тэхен видел не кожу. Он видел то, что скрывалось за ней. Он вспомнил спину Чимина — ту самую карту боли, которую он когда-то обрабатывал мазью в этой самой комнате.

– Там ничего нет, малыш, – тихо произнес Тэхен, и его голос дрогнул. – Твоя кожа чиста.

– Но мне больно! – Чонгук снова разрыдался, падая в объятия Тэхена. – Почему мне так больно? Я слышал твой голос... ты стоял и смотрел. Ты говорил, что я твоя собственность. Почему ты не помог мне во сне?

Тэхен крепко прижал его к себе, зарываясь лицом в его волосы. Внутри него всё кричало от осознания. Это не был просто кошмар. Чонгук не мог знать этих подробностей. Он не мог знать тех слов, которые Тэхен говорил Чимину в порыве ярости пятнадцать лет назад. Эти слова никогда не произносились вслух при Юнги, они были похоронены под слоями вины и раскаяния.

– Прости меня... – прошептал Тэхен, раскачиваясь вместе с Чонгуком из стороны в сторону. – Прости меня за всё, что я сделал.

– Что ты сделал? – Чонгук отстранился, глядя на него с непониманием. – Это ведь был просто сон, верно? Ты ведь никогда бы так не поступил со мной?

Тэхен посмотрел в эти глаза — глаза Чонгука, в которых сейчас плескалась душа Чимина. Он понял всё. Граница между прошлым и настоящим окончательно рухнула. Душа его омеги, которую он так долго звал, начала просыпаться в этом юном теле. Она возвращалась к нему через боль, через те самые шрамы, которые Тэхен когда-то оставил на ее сердце.

– Никогда, – твердо сказал Тэхен, хотя внутри него всё содрогалось. – Я никогда больше не позволю боли коснуться тебя. Слышишь? Никогда.

Чонгук немного успокоился, прижимаясь ухом к груди Тэхена. Ритмичный стук сердца альфы действовал на него как гипноз.

– Это было так странно, – пробормотал Чонгук, засыпая на ходу. – Я чувствовал себя другим человеком. Совсем маленьким. И я так сильно любил тебя... даже когда было больно. Это ведь странно, да? Любить того, кто причиняет боль?

Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как по его собственной щеке катится слеза.

– Это называется прощение, Чонгук-и. Самое великое и самое страшное чувство на свете.

Он уложил Чонгука обратно в кровать и долго сидел рядом, поглаживая его по руке, пока дыхание парня не стало ровным. Тэхен вышел из спальни только под утро.

В коридоре его ждал Юнги. Подросток не спал всю ночь, стоя у двери и слушая рыдания Чонгука. Его лицо было серым, а под глазами залегли тени.

– Он видел это, да? – спросил Юнги, когда Тэхен подошел к нему.

– Да, – коротко ответил Тэхен.

– Он вспомнил, как ты бил папу?

Тэхен тяжело вздохнул и прислонился к стене.

– Он не вспомнил, Юнги. Он это прожил. Его душа начинает сливаться с памятью Чимина. Это происходит быстрее, чем я думал.

Юнги посмотрел на дверь спальни Чонгука с какой-то благоговейной тревогой.

– Значит, папа действительно возвращается?

– Да. Но цена этого возвращения может быть слишком высокой. Если он вспомнит всё... он может не выдержать этой боли снова. Его тело — это тело Чонгука, оно не привыкло к таким страданиям.

– Мы защитим его, – твердо сказал Юнги. – На этот раз мы всё сделаем правильно.

Тэхен посмотрел на сына и впервые увидел в нем не просто преемника, а союзника.

– Иди спать, Юнги. Завтра нам нужно будет быть сильными. Чонгук начнет меняться. И мы должны быть готовы принять его любым.

Следующие несколько дней превратились в странную игру теней. Чонгук перестал капризничать. Его дерзость сменилась тихой, задумчивой печалью. Он часто замирал, глядя в одну точку, словно прислушиваясь к чему-то внутреннему. Его аппетит пропал, он стал предпочитать простую еду — ту самую овсянку, которую раньше презирал.

Но самое страшное происходило по ночам.

Сны повторялись. Но теперь они были не только о боли.

Однажды ночью Тэхен нашел Чонгука в саду. Парень стоял босиком на траве, глядя на кусты роз, которые только начали распускаться. Было холодно, но Чонгук, казалось, не замечал мороза.

– Ты помнишь, как мы их сажали? – спросил он, не оборачиваясь, когда Тэхен накинул на его плечи плед.

Тэхен замер. Они сажали эти розы с Чимином за месяц до его смерти.

– Помню, – хрипло ответил он.

– Ты тогда уколол палец, – Чонгук обернулся, и на его лице была та самая улыбка — нежная, понимающая, от которой у Тэхена когда-то перехватывало дыхание. – А я смеялся и говорил, что великий Ким Тэхен боится маленького шипа. Ты тогда разозлился, но потом поцеловал меня. Прямо здесь, под старым дубом.

Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Чонгук не мог этого знать. Юнги тогда еще не родился, а Тэхен никогда не рассказывал эту историю.

– Чимин... – выдохнул он, делая шаг к нему.

Чонгук моргнул, и на мгновение его взгляд стал прежним — колючим и растерянным.

– Что? О чем я только что говорил? – Он прижал руки к вискам. – Голова так кружится... Тэхен, что со мной происходит? Я помню вещи, которых не было. Я помню запах твоих духов из прошлого флакона. Я помню, как ты плакал в кабинете, когда думал, что я сплю.

Тэхен обнял его, прижимая к своей груди.

– Это просто память, малыш. Она возвращается. Тебе не нужно бояться.

– Но я боюсь! – закричал Чонгук, вцепившись в его рубашку. – Я боюсь, что Чонгук исчезнет! Что я стану просто тенью того, кого ты любил! Ты любишь меня или его? Скажи мне правду!

Тэхен поднял его лицо за подбородок и посмотрел прямо в глаза, в которых сейчас боролись две личности.

– Я люблю душу, которая живет в тебе, – серьезно сказал он. – Неважно, какое имя она носит. Ты — это он, а он — это ты. Я не разделяю вас. И я буду любить тебя, даже если ты вспомнишь всё самое плохое, что я сделал.

Чонгук затих, всхлипывая.

– Во сне... в сегодняшнем сне... ты принес мне цветы. Те самые лилии. И сказал, что я — твоя жизнь. Почему в жизни всё было не так, Тэхен? Почему ты был таким жестоким?

Тэхен опустился на колени прямо на траву, увлекая Чонгука за собой.

– Потому что я был глуп. Я думал, что власть — это контроль. Я думал, что если я сломаю тебя, ты никогда не сможешь уйти. Я не понимал, что любовь нельзя привязать цепями. Я понял это слишком поздно. Когда ты... когда Чимин ушел.

Чонгук протянул руку и коснулся волос Тэхена. Его жесты становились всё более изящными, лишенными подростковой угловатости.

– Он простил тебя, – тихо сказал Чонгук. – Там, в темноте моего сна, он сказал мне, что не держит зла. Он просто хотел, чтобы ты был счастлив.

Тэхен закрыл глаза, позволяя слезам течь на траву. Это было то самое искупление, о котором он не смел даже мечтать.

Прошла еще неделя. Чонгук почти перестал называть себя Чонгуком. Он начал откликаться на имя Чимин, его голос стал мягче, а походка — легче. Но он не терял своей искры. В нем соединились покорность Чимина и дерзость Чонгука, создавая нечто совершенно новое и прекрасное.

Юнги наблюдал за этим с восторгом. Для него это было чудом. Он наконец-то получил того папу, о котором мечтал, но который мог дать отпор отцу, если тот начинал перегибать палку.

– Папа, посмотри, что я нарисовал! – Юнги вбежал в гостиную, где Чонгук-Чимин читал книгу у камина.

Чонгук поднял глаза и улыбнулся — той самой улыбкой, которая заставляла солнце светить ярче.

– Очень красиво, Юнги-я. Ты настоящий талант. Совсем как... – он запнулся, и на мгновение в его глазах промелькнула тень. – Совсем как твой отец в молодости, когда он еще умел мечтать.

Тэхен, входивший в комнату, замер. Он подошел к дивану и сел рядом с Чонгуком, обнимая его за талию.

– Ты сегодня чувствуешь себя лучше? – спросил он, целуя омегу в висок.

– Да, – кивнул тот, кладя голову ему на плечо. – Сны стали спокойнее. Боль уходит, Тэхен. Остается только тепло.

– Это потому, что ты дома, – Тэхен прижал его к себе сильнее. – Ты вернулся туда, где тебе место.

Вечером, когда Юнги ушел к себе, Тэхен и Чонгук остались одни в большой спальне. Чонгук стоял у зеркала, расчесывая свои волосы.

– Знаешь, – сказал он, глядя на свое отражение. – Я иногда скучаю по Чонгуку. По тому парню из Пусана, который хотел стать боксером.

– Он никуда не делся, – Тэхен подошел сзади и обнял его за плечи. – Он просто стал частью чего-то большего. Ты стал сильнее, Чимин-а. Теперь у тебя есть опыт двух жизней.

Чонгук повернулся в его руках и обхватил шею альфы.

– Пообещай мне одну вещь.

– Всё, что угодно.

– Никогда больше не запирай меня. Ни в золотой клетке, ни в своей боли. Позволь мне быть собой. Даже если я буду капризничать, даже если я захочу уехать к морю на выходные.

Тэхен улыбнулся и прижался своим лбом к его лбу.

– Обещаю. Теперь ты — хозяин этого дома. А я... я просто твой верный пес, который будет охранять твой покой.

Чонгук рассмеялся, и этот смех был самым прекрасным звуком, который когда-либо слышали эти стены.

Эхо чужой боли окончательно затихло, уступая место новой мелодии. Особняк Кимов перестал быть мавзолеем. Он стал домом, в котором наконец-то поселилась жизнь. Шрамы на душе затянулись, оставив лишь легкие следы, как напоминание о том, что даже после самой темной ночи всегда наступает рассвет.

Тэхен смотрел на своего омегу и знал: на этот раз он не допустит ошибки. Его Чимин вернулся к нему в теле юного Чонгука, принеся с собой второй шанс на счастье. И Тэхен собирался прожить каждую секунду этой новой жизни так, чтобы в ней больше никогда не было места для слез.

А за окном цвели розы — те самые, что они сажали вместе. Их шипы всё еще были острыми, но теперь они не ранили, а лишь напоминали о том, что красота требует защиты. И Ким Тэхен был готов стать этой защитой до последнего своего вздоха.

– Я люблю тебя, – прошептал Чонгук, засыпая в его руках.

– Я люблю тебя больше жизни, – ответил Тэхен, закрывая глаза.

В эту ночь в особняке Кимов впервые за пятнадцать лет царил абсолютный, благословенный покой. Душа нашла свой дом, а любовь — свое продолжение. История, начавшаяся с боли и насилия, наконец-то обрела свою истинную, светлую главу. И в этой главе не было места страху — только бесконечная, исцеляющая нежность.