← Назад к обзору

Не знаю

Две полоски и тишина

– Соня, ты меня пугаешь. Ешь суп, он остынет, – Вика отодвинула в сторону свой учебник по экономике и внимательно посмотрела на подругу.

Они сидели в маленькой съемной квартире во Владивостоке, которую Артём помог снять Соне на первое время. Окно было распахнуто, и в комнату врывался соленый запах залива Петра Великого, перемешанный с шумом портовых кранов. Прошло две недели с той ночи в Уссурийске, и Соня, казалось, начала приходить в себя. Она исправно пила прописанные врачом препараты, и её СДВГ, обычно превращавшее её жизнь в хаотичный танец, притихло. Она стала пугающе спокойной, медлительной и задумчивой.

– Меня тошнит от запаха курицы, Вик, – тихо ответила Соня, отодвигая тарелку. – И от запаха твоих духов. И вообще от всего.

Вика замерла. Её зеленые глаза сузились, а рука, державшая ложку, мелко задрожала. Она была неглупой девушкой и знала Соню слишком хорошо.

– Сонь... когда у тебя были последние?

Соня подняла на неё пустой, отрешенный взгляд.

– Не помню. Кажется, еще до переезда. В том месяце точно не было, но я списала это на стресс, тренировки, переезд... Ты же знаешь, у меня вечно всё кувырком.

– В аптеку. Сейчас же, – Вика вскочила, хватая сумку. – Артём придет через полчаса, он не должен ничего заподозрить, пока мы не будем уверены.

Через сорок минут Соня стояла в тесной ванной комнате, глядя на маленькую пластиковую полоску, лежащую на краю раковины. Две ярко-розовые линии проступили почти мгновенно, словно издеваясь над её попытками начать новую жизнь.

Мир не рухнул. Не было грома, не было слез. Благодаря таблеткам мозг Сони работал четко, как откалиброванный механизм. Она видела проблему, видела причину и знала единственное решение, которое казалось ей правильным.

– Ну что там? – Вика нетерпеливо постучала в дверь. – Соня, не молчи!

Соня открыла дверь и молча протянула подруге тест. Вика охнула, прикрыв рот ладонью.

– О боже... Соня... Этот козел... Он же...

– Не называй его так, – голос Сони был ровным, лишенным эмоций. – Он отец моего ребенка.

– Ты с ума сошла?! – Вика сорвалась на крик. – Какого ребенка? Тебе пятнадцать! Ты только что сбежала от него, потому что он вытирал об тебя ноги! Ты хочешь сломать себе жизнь окончательно? Мы завтра же идем в клинику, Артём даст денег, никто не узнает...

– Нет, – Соня твердо посмотрела подруге в глаза. – Я еду к нему.

– Что?! – В дверях появился Артём. Он только что вошел в квартиру и услышал последнюю фразу. Его лицо, обычно спокойное и рассудительное, исказилось от недоумения. – Соня, к кому ты едешь? К Никите? После того, что он сделал?

– Я беременна, Тёма, – Соня прошла мимо них в комнату и начала собирать сумку. – И я не буду делать аборт. И я не буду растить ребенка одна во Владивостоке, пока вы с Викой строите свою идеальную жизнь, а моя мама в Москве думает, что я учусь на логиста.

– Соня, остановись! – Артём преградил ей путь, положив руки ей на плечи. – Ты сейчас не в себе. Это гормоны, это шок. Никита не изменился за две недели. Он всё тот же бабник, который не готов к ответственности. Он испугается. Он выставит тебя за дверь или потребует, чтобы ты избавилась от ребенка. Ты хочешь пройти через это унижение еще раз?

– Он имеет право знать, – она мягко высвободилась из его рук. – И я больше не та истеричка, которая бегала за ним по пятам. Я спокойна. Я всё просчитала.

– Ты ничего не просчитала! – Вика была на грани истерики. – Ты просто ищешь повод вернуться к нему! Ты всё еще любишь его, несмотря на измену, и этот ребенок для тебя — билет обратно!

Соня замерла у порога, поправляя лямку рюкзака. Она обернулась и посмотрела на друзей.

– Может быть, ты и права, Вик. Может, я люблю его. Но теперь это не имеет значения. Теперь есть кто-то третий. И я не позволю этому третьему исчезнуть просто потому, что Никита — идиот, а я — «малявка».

Она вышла из квартиры до того, как они успели её остановить. Такси до вокзала, билет на электричку — всё прошло как в тумане, но без паники. Таблетки делали свое дело: пульс был ровным, мысли — структурированными. Она смотрела в окно поезда на мелькающие сопки и думала о том, как странно устроена жизнь. Границы, которые она пыталась выстроить, рухнули под напором новой реальности.

Уссурийск встретил её вечерней прохладой. Знакомый двор, знакомый подъезд. У Сони не было ключей — она оставила их на столе, когда уходила, — поэтому она просто нажала на кнопку звонка.

За дверью послышался лай Вольта, а затем тяжелые шаги. Дверь распахнулась.

Никита выглядел паршиво. Он оброс щетиной, под глазами залегли темные тени, а в квартире пахло застоявшимся табачным дымом и дешевой пиццей. Увидев Соню, он замер, и в его глазах промелькнула целая гамма чувств: от дикой надежды до смертельного испуга.

– Соня? – прохрипел он. – Ты... ты вернулась?

– Привет, Никита, – она прошла мимо него в прихожую.

Вольт бросился к ней, виляя всем телом, и Соня на мгновение присела, чтобы погладить пса. Это было единственное проявление нежности, которое она позволила себе.

– Вольт, место, – скомандовал Никита, не сводя глаз с Сони. – Сонь, я... я не знал, где тебя искать. Артём не брал трубку, Вика меня заблокировала... Я места себе не находил. Прости меня, я такой урод, я...

– Замолчи, – она поднялась и посмотрела на него. – Я приехала не выслушивать твои извинения. Мне всё равно, с кем ты спал и что ты чувствовал.

Никита осекся. Его поразил её тон — холодный, взвешенный, лишенный той привычной экспрессии, которая всегда его заводила и пугала одновременно.

– А зачем тогда? – он сделал шаг к ней, пытаясь коснуться её руки, но она отступила.

– Я беременна. Пять недель.

Тишина, воцарившаяся в прихожей, была оглушительной. Никита медленно опустил руку. Его лицо побледнело, он прислонился спиной к косяку, словно у него внезапно подкосились ноги.

– Что? – выдохнул он. – Но мы же... мы же всегда...

– Порвался, не сработал, забыли — какая теперь разница? – Соня прошла в гостиную и села в кресло. – Факт остается фактом. Я жду ребенка.

Никита зашел следом, он выглядел так, будто его ударили мешком с песком по голове. Он сел на диван напротив неё, обхватив голову руками.

– Боже... Сонь... Тебе же пятнадцать. Мама... твоя мама нас убьет. Моя мама... Господи, что делать?

– Я знаю, что ты сейчас думаешь, – Соня внимательно наблюдала за ним. – Ты думаешь о том, как это разрушит твою карьеру футболиста, твою учебу, твою свободу. Ты думаешь, не предложить ли мне денег на аборт.

Никита поднял голову. В его глазах была растерянность, но не та подлость, которой она боялась.

– Нет, – тихо сказал он. – Я об этом не думал. Я просто... я в шоке. Пятнадцать лет, Сонь. Ты же сама еще ребенок.

– Я больше не ребенок, – отрезала она. – Я пью таблетки, Никита. Мой мозг теперь работает нормально. Я вижу ситуацию без твоих драм и моих истерик. У нас есть два варианта. Либо мы становимся семьей и пытаемся это вывезти, либо я уезжаю к маме в Москву, и ты никогда не увидишь этого ребенка.

Никита встал и начал мерить комнату шагами. Его мышцы под тонкой футболкой перекатывались от напряжения. Он подошел к окну, долго смотрел на темную улицу, а потом обернулся.

– Ты меня ненавидишь? После Карины?

– Я не чувствую ненависти, – Соня пожала плечами. – Я чувствую ответственность. Любовь — это химия, Никита. Она проходит и возвращается. А ребенок — это навсегда.

Никита подошел к ней и опустился на корточки перед её креслом. На этот раз она не отстранилась. Он взял её маленькие ладони в свои огромные руки.

– Сонь... Я натворил дел. Я знаю. Я струсил, мне было сложно с твоими перепадами настроения, и я нашел самый легкий и мерзкий путь. Но когда ты ушла... я понял, что в этой квартире без твоего шума, без твоих разбросанных вещей просто нет жизни. Я не хочу, чтобы ты уезжала в Москву. И я не хочу, чтобы ты была одна.

– Ты готов к этому? – она прищурилась. – Никаких гулянок. Никаких «бывших однокурсниц». Никаких питбайков по ночам. Тебе придется работать, Никита. Много работать.

– Я найду подработку, – он сжал её пальцы. – В порту, на стройке, где угодно. Я закончу универ. Я... я справлюсь. Сонь, я правда тебя люблю. Даже если ты сейчас мне не веришь.

Соня смотрела на него и видела, как в этом самоуверенном одиннадцатикласснике, который когда-то казался ей недосягаемым богом, просыпается мужчина. Испуганный, совершивший ошибку, но готовый её исправлять.

– Я останусь, – сказала она. – Но на моих условиях. Мы расписываемся, как только мне исполнится шестнадцать. Ты отдаешь мне свои пароли от всех соцсетей. И если я еще раз увижу хоть один подозрительный лайк — я уйду, и на этот раз ты меня не найдешь.

– Согласен, – Никита прижался лбом к её коленям. – На всё согласен. Только не уходи больше.

Этой ночью они спали в одной кровати, но между ними была дистанция — не физическая, а ментальная. Соня лежала, глядя в потолок, и слушала ровное дыхание Никиты. Вольт устроился в ногах, довольно похрюкивая во сне.

На следующее утро в квартиру ворвались Вика и Артём. Вика была похожа на фурию: её волосы были растрепаны, а в руках она сжимала тяжелую сумку, готовую, кажется, обрушить её на голову Никиты.

– Где она?! – закричала Вика с порога. – Никита, если ты её обидел, я за себя не отвечаю!

– Успокойся, Вик, – Соня вышла из кухни с чашкой чая. – Мы завтракаем.

Вика и Артём замерли в прихожей. Они смотрели на Соню, которая выглядела непривычно спокойной, и на Никиту, который молча жарил яичницу, стараясь не смотреть на друзей.

– Вы что... помирились? – Артём нахмурился, переводя взгляд с одного на другого. – Соня, ты серьезно? После всего?

– Мы не помирились в обычном смысле, Тёма, – Соня села за стол. – Мы заключили пакт о ненападении. Ради будущего.

– Это безумие, – Вика опустилась на стул, закрыв лицо руками. – Вы оба — сумасшедшие. Одной пятнадцать, другому восемнадцать, ни работы, ни жилья своего, ребенок на подходе... Вы хоть понимаете, что вас ждет?

– Понимаем, – Никита поставил перед Соней тарелку и сел рядом. – Будет тяжело. Но это мой ребенок. И моя женщина. И я костьми лягу, но они ни в чем не будут нуждаться.

Артём долго смотрел на друга. Он видел в его глазах решимость, которой раньше не было.

– Ладно, – наконец сказал он. – Раз вы так решили... Я помогу. У моего отца есть знакомые в охранном агентстве, им нужны крепкие парни на ночные смены. Платит хорошо.

– Спасибо, Тёма, – Никита кивнул, и между ними словно протянулась невидимая нить прежней дружбы, подпорченной, но не разорванной окончательно.

Вика всё еще смотрела на Соню с неодобрением, но в её взгляде уже читалась поддержка.

– Я помогу с вещами и врачами, – буркнула она. – И если ты, Никита, хоть раз доведешь её до слез...

– Я знаю, Вик, – перебил её Никита. – Ты выцарапаешь мне глаза. Я помню.

Жизнь в Уссурийске потекла по новому руслу. Соня продолжала пить таблетки, и это помогало ей справляться с гормональными бурями. Она больше не устраивала сцен, не кидалась вещами. Она стала тихой, сосредоточенной на своем состоянии. Никита действительно изменился. Он устроился на работу, пропадал там ночами, а днем бежал на пары. Он стал серьезным, притихшим, всё его свободное время теперь принадлежало Соне.

Вечерами они сидели на балконе, глядя на засыпающий город.

– Знаешь, – тихо сказала Соня однажды вечером, когда Никита осторожно положил руку на её еще плоский живот. – Я всегда думала, что наша история — это про страсть, про драки, про питбайки. А оказалось, что она про терпение.

– И про прощение, – добавил Никита, целуя её в висок. – Прости меня, Сонь. За всё.

– Я пытаюсь, Никит. Каждый день пытаюсь.

Границы их прежнего мира были разрушены до основания. На их месте строилось что-то новое — хрупкое, пугающее, но настоящее. Соня знала, что впереди будет много трудностей, что мама еще устроит им грандиозный скандал, что денег будет не хватать... Но глядя на Никиту, который теперь засыпал с учебником в руках, обнимая её за талию, она понимала: они справятся. Потому что иногда, чтобы повзрослеть, нужно не просто вырасти, а столкнуться с чем-то, что гораздо больше тебя самого.

А Вольт, верный джек-рассел, спал у их ног, зная, что в этом доме наконец-то воцарился мир. Пусть и купленный такой дорогой ценой.