← Назад к обзору

Не знаю

Пепел на ветру

– Соня, ты дома? – Голос Никиты прозвучал из прихожей как-то неестественно бодро, с той самой фальшивой ноткой, которую её обостренный слух улавливал мгновенно.

Она не ответила. Соня сидела на полу в их маленькой гостиной, обхватив колени руками. Перед ней на журнальном столике лежал его телефон — тот самый, который он в спешке забыл утром, уезжая на тренировку. Экран был погашен, но Соня видела в отражении своё лицо: бледное, с лихорадочно блестящими глазами и плотно сжатыми губами. СДВГ обычно заставляло её двигаться, но сейчас она была парализована ледяным спокойствием, которое наступает за секунду до взрыва.

Никита вошел в комнату, на ходу снимая потную футболку. Его рельефный торс, который еще вчера казался ей самым надежным пристанищем в мире, сейчас вызывал лишь тошноту. Он замер, увидев её позу и свой телефон на столе.

– О, нашла всё-таки? А я уже полгорода объехал, думал, выронил где-то на заправке, – он натянуто улыбнулся, делая шаг к ней. – Сонь, ты чего такая смурная? Опять с мамой поссорилась?

– На заправке, значит? – Она подняла голову. Голос был тихим, бесцветным. – А заправка случайно не «Лукойл» на выезде из города? Та самая, рядом с которой живет твоя бывшая однокурсница Карина?

Никита застыл. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись маской глухого раздражения. Он подошел к столу и быстро сунул телефон в карман штанов.

– Сонь, не начинай свои детективные игры. Я заезжал туда за кофе, Карина там подрабатывает. Мы просто перекинулись парой слов. Ты же знаешь, я её сто лет не видел.

– Парой слов? – Соня резко вскочила на ноги. Её затрясло — мелкая, противная дрожь прошла от кончиков пальцев до плеч. – «Никит, было круто, повторим в субботу?» — это теперь называется «перекинуться парой слов», Никита? Или, может, я неправильно поняла сообщение, которое высветилось на твоем экране ровно в десять утра?

Тишина в комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Вольт, почувствовав неладное, заскулил в углу и спрятался под диван. Никита молчал, глядя куда-то в сторону окна, где догорали последние лучи уссурийского заката.

– Ты лазила в моем телефоне, – наконец произнес он. В его голосе не было раскаяния, только холодная, колючая злость. – Мы же договаривались, Соня. Личное пространство. Границы.

– Границы?! – Она сорвалась на крик, сокращая расстояние между ними. – Ты говоришь мне о границах, когда ты... ты спал с ней! В ту субботу, когда сказал, что уезжаешь на выездной матч в Находку! Я верила тебе! Я ждала тебя здесь, готовила этот чертов ужин, считала часы! А ты в это время...

– Замолчи! – рявкнул он, и Соня невольно отшатнулась. Никита выглядел страшно: вены на его шее вздулись, глаза потемнели от ярости. – Ты сама меня довела! Твои вечные истерики, твои припадки ревности, твое «не трогай меня, у меня СДВГ», а через пять минут «почему ты меня не обнимаешь»! Я живой человек, Соня! Мне нужно тепло, а не вечные американские горки!

– Так вот как это называется? – Она горько усмехнулась, чувствуя, как по щекам потекли первые горячие слезы. – Я — американские горки, а она — тихая гавань? Она не спрашивает, почему ты пахнешь чужими духами? Она не требует внимания? Конечно, ведь она просто «удобная» на одну ночь!

– Это ничего не значило, – он сделал попытку подойти, смягчить тон, но она выставила руки вперед, преграждая ему путь. – Сонь, послушай... Это был просто срыв. Физиология. Я люблю тебя, но с тобой так сложно. Ты как оголенный провод, я постоянно боюсь, что меня ударит током. А с ней... с ней было просто.

– Просто, – повторила она, пробуя это слово на вкус. Оно было горьким, как полынь. – Значит, я — сложно, а она — просто. И ты выбрал простоту.

– Я не выбирал её! – Никита ударил кулаком по стене, отчего картина в рамке жалобно звякнула. – Я здесь, с тобой! Я привез тебя сюда, я содержу эту квартиру, я терплю твои закидоны! Неужели одна ошибка перечеркивает всё, что у нас было?

– Одна ошибка? – Соня посмотрела на него так, будто видела впервые. – Никита, это не ошибка. Это выбор. Ты выбрал предать меня в тот момент, когда раздевался перед ней. Ты выбрал лгать мне в глаза, когда вернулся и целовал меня теми же губами. Ты уничтожил всё, что я строила внутри себя этот год. Я отказалась от всего ради тебя! От дома, от друзей, от нормального будущего!

– Тебя никто не заставлял! – огрызнулся он. – Ты сама приперлась за мной на край света! Думала, я буду вечно водить вокруг тебя хороводы? Тебе пятнадцать, Соня! Ты еще ребенок, который играет во взрослую жизнь! Тебе нужны страсти, драмы, боксерские ринги... А мне нужна женщина, которая не будет выносить мне мозг из-за каждой немытой тарелки или забытого звонка!

Слова ударили её сильнее, чем любой хук на ринге. Соня почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Та самая невидимая нить, которая связывала её с этим человеком, лопнула с оглушительным треском.

– Ребенок, значит? – Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Взгляд её стал пугающе ясным. – Знаешь, Никита, ты прав. Я — ребенок. Потому что только ребенок мог быть настолько глупым, чтобы верить в твою «скалу». Ты не скала. Ты просто кусок камня — холодный и бездушный.

Она развернулась и пошла в спальню. Никита бросился за ней.

– Ты куда? Сонь, стой! Мы не договорили!

– Мы договорили всё еще в ту субботу, – бросила она через плечо, вытаскивая из-под кровати свой чемодан.

– Ты никуда не поедешь! – Он схватил её за локоть, разворачивая к себе. Его хватка была болезненной, пальцы впились в тонкую кожу. – Ты в чужом городе, у тебя ни копейки денег, твоя мать убьет меня, если с тобой что-то случится! Сядь и успокойся!

– Отпусти меня, – прошипела она, глядя ему прямо в глаза. – Отпусти, или я закричу так, что все твои соседи-пенсионеры вызовут полицию. И поверь, им будет плевать на твою «физиологию», когда они увидят синяки на руках несовершеннолетней.

Никита разжал пальцы, словно обжегшись. В его взгляде промелькнул страх — настоящий, животный страх за свою репутацию и будущее. Соня увидела это и почувствовала лишь ледяное презрение.

Она начала лихорадочно кидать вещи в чемодан. Свитера, джинсы, боксерские бинты... Всё летело в кучу, без разбора. Её СДВГ вернулось с утроенной силой, заставляя руки двигаться молниеносно.

– Сонь, ну перестань... – Никита стоял в дверях, его голос теперь звучал жалко. – Куда ты пойдешь на ночь глядя? Переночуй здесь, я уйду к пацанам в общагу. Утром поговорим на свежую голову.

– У меня больше нет «свежей головы», Никита, – она застегнула молнию чемодана, с трудом подавляя желание разрыдаться снова. – Ты её отбил. Без перчаток.

Она выкатила чемодан в прихожую. Вольт вылез из-под дивана и начал крутиться у её ног, жалобно поскуливая. Соня присела на корточки, в последний раз погладив пса по мягким ушам.

– Прощай, Вольт. Ты был единственным честным существом в этом доме.

Никита преградил ей путь у входной двери.

– Я не пущу тебя. Это безумие.

– Подвинься, – Соня посмотрела на него так, что он невольно сделал шаг назад. – Или я позвоню Артёму. Прямо сейчас. Расскажу ему всё. Как думаешь, что он сделает, когда узнает, что его лучший друг — такая дешевка? Артём ведь ценит верность, правда? Особенно теперь, когда у него с Викой всё серьезно.

Никита побледнел еще сильнее. Упоминание Артёма было ударом ниже пояса.

– Ты этого не сделаешь.

– Попробуй, проверь, – она дернула ручку двери.

Холодный ночной воздух ворвался в прихожую, принося с собой запах пыли и далеких поездов. Соня вышла на лестничную клетку, не оборачиваясь. Она слышала, как Никита что-то крикнул ей вслед, слышала лай Вольта, но не остановилась.

Спускаясь по лестнице, она чувствовала, как каждый шаг отдается болью в груди. Уссурийск, который еще утром казался ей городом мечты, превратился в бетонный склеп.

Она вышла из подъезда и остановилась у скамейки. Руки дрожали так сильно, что она не сразу смогла попасть по кнопкам телефона.

– Вика? – Голос Сони сорвался на хрип.

– Соня? Ты чего звонишь в такое время? У вас там что, три часа ночи? – Сонный голос подруги на другом конце провода подействовал как спасательный круг.

– Вик... он мне изменил.

На том конце воцарилась тишина. Соня слышала, как Вика шуршит одеялом, как приглушенно чертыхается Артём, видимо, проснувшийся от звонка.

– Что этот урод сделал?! – Голос Вики мгновенно стал стальным. – Соня, ты где? Ты дома?

– Я на улице. С чемоданом. Вик, мне некуда идти. У меня нет денег на билет до Москвы, а мама... я не могу ей сказать. Она так радовалась за нас.

– Так, слушай меня сюда, – Вика говорила быстро и четко. – Сейчас Артём переведет тебе деньги на карту. Слышишь? Тёма, быстро телефон бери! Соня, бери такси и езжай в ближайшую гостиницу. Прямо сейчас! Не смей возвращаться в ту квартиру. Утром мы что-нибудь придумаем. Я вылетаю к тебе первым же рейсом.

– Вик, не надо, у тебя же учеба...

– К черту учебу! – отрезала подруга. – Мы своих не бросаем. Соня, ты слышишь меня? Ты не одна. Этот футболист недоделанный еще пожалеет, что вообще на свет родился. Артём уже ищет рейсы.

– Спасибо... – Соня прислонилась лбом к холодному металлическому столбу фонаря. – Я такая дура, Вик.

– Ты не дура. Ты — Соня. И ты сильнее, чем ты думаешь. Помнишь, чему тебя учили в зале? Вставай после нокдауна. Всегда вставай.

Соня отключила вызов. Через минуту телефон пискнул — уведомление о переводе. Сумма была в три раза больше, чем нужно на билет.

Она вызвала такси. Пока машина ехала, Соня смотрела на окна их квартиры на втором этаже. Свет там всё еще горел. Она видела силуэт Никиты у окна — он курил, нервно расхаживая по комнате.

«Границы дозволенного», – подумала она. – «Мы сами их стерли. Но ты, Никита, перешел черту, за которой нет возврата».

Подъехала машина. Водитель, пожилой мужчина, молча помог ей погрузить чемодан.

– Куда едем, дочка? – спросил он, глядя на её заплаканное лицо в зеркало заднего вида.

– На вокзал, – ответила она, сама удивляясь твердости своего голоса. – А потом — куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

Машина тронулась. Соня смотрела, как исчезает в темноте знакомый двор, как гаснут огни дома, который так и не стал для неё родным. Её СДВГ больше не мучило её. Внутри была пустота — чистая, звонкая и пугающая. Но в этой пустоте начинала зарождаться новая сила. Та самая, которая заставляет боксера подниматься с настила, когда судья уже досчитал до девяти.

Она достала из сумки боксерские бинты — ярко-синие, те самые, что Никита подарил ей на прошлый день рождения. Она открыла окно и выпустила их. Синяя лента затрепетала на ветру, как раненая птица, и исчезла в ночной мгле Уссурийска.

Это был её последний подарок ему. Её прощание.

На вокзале было многолюдно, несмотря на поздний час. Соня купила билет на ближайший поезд до Владивостока — ей нужно было море. Огромное, равнодушное море, которое сможет поглотить её боль.

Сидя в зале ожидания, она удалила его номер. Удалила все фотографии. Заблокировала его во всех соцсетях. Каждое нажатие кнопки «удалить» ощущалось как маленький выстрел в собственное сердце, но с каждым выстрелом ей становилось легче дышать.

Её телефон снова завибрировал. Сообщение от Артёма.

«Соня, я не знаю, что сказать. Мне стыдно за него. Вика уже в аэропорту. Держись. Если он попробует приблизиться к тебе — просто скажи мне. Я серьезно».

Она не ответила. Она просто закрыла глаза и впервые за этот бесконечный вечер глубоко вздохнула.

Она больше не была «дочкой маминой подруги». Не была «малявкой из восьмого класса». Она была Соней — девушкой, которая совершила огромную ошибку, но нашла в себе силы уйти.

Поезд подошел к платформе с тяжелым лязгом. Соня подхватила чемодан и шагнула в вагон.

– Девушка, ваш билет? – сонная проводница протянула руку.

Соня отдала бумажку.

– Счастливого пути, – зевнула женщина.

– Спасибо, – ответила Соня.

Она нашла свое место у окна. Поезд вздрогнул и медленно покатился прочь от города, который забрал у неё веру в любовь, но вернул ей саму себя. За окном мелькали огни, деревья, чьи-то жизни... А в голове Сони крутилась только одна мысль: «Завтра приедет Вика. А завтра — это уже новая жизнь».

Она прислонилась головой к прохладному стеклу и наконец-то уснула. Без сновидений. Без Никиты. Без боли. Только мерный стук колес, отсчитывающий километры её свободы.

А в пустой квартире в Уссурийске Никита сидел на полу, прижимая к себе скулящего Вольта, и смотрел на забытую Соней заколку для волос. Он еще не понимал, что потерял не просто «сложную девчонку». Он потерял единственного человека, который любил его не за пресс и питбайк, а вопреки всему. Но границы были нарушены, пепел развеян по ветру, и обратного пути не существовало. Ни для него, ни для неё.