← Назад к обзору

ненависть

Игры в имитацию и привкус вишневой помады

Вечер в гостевом доме наступил внезапно, принеся с собой не только колючий холод, пробиравшийся сквозь щели в оконных рамах, но и душную атмосферу вынужденной близости. В гостиной, освещенной лишь тусклым светом нескольких ламп и мерцанием чьих-то телефонов, собралась вся компания. На ковре, вперемешку с подушками и пледами, расположились те, кому не спалось: Хада, всё еще воркующая и одновременно спорящая с Рауфом, хмурая Марьям, чей взгляд напоминал заточенное лезвие, и Исмаил.

Исмаил сидел, по-хозяйски раскинувшись в старом кресле, и его взгляд неизменно возвращался к Гюле. Она устроилась на полу, подальше от него, обхватив колени руками и стараясь игнорировать то, как сильно колотится сердце после их дневного столкновения в комнате.

– Слушайте, скука смертная, – Хада отбросила в сторону телефон и хитро прищурилась. – Давайте поиграем в «Правду или Действие»? Только чур по-взрослому, без этих детских «какой твой любимый цвет».

Рауф усмехнулся, притягивая Хаду к себе за плечо.

– Опять хочешь выведать все мои грязные секреты? – он подмигнул ей. – Я в деле.

– Я тоже, – отозвалась Марьям, бросив быстрый взгляд на Исмаила. В её голосе сквозила надежда, что эта игра наконец расставит всё по местам и выведет Гюлю на чистую воду.

Гюля закатила глаза, чувствуя, как внутри нарастает предчувствие катастрофы.

– О боже, Хада, тебе что, тринадцать? – она фыркнула, поправляя рукав свитера. – Давайте еще в бутылочку поиграем и будем плакать в туалете из-за неразделенной любви.

– А ты боишься, Гюля? – Исмаил подал голос, и его низкий тембр заставил её вздрогнуть. – Боишься, что придется быть честной хотя бы пять минут?

– Я боюсь только того, что твоё эго займет всё пространство в этой комнате и нам нечем будет дышать, – парировала она, вскидывая подбородок. – Ладно, я в игре. Просто чтобы посмотреть, как ты будешь позориться.

Игра началась бодро. Хада заставила Рауфа признаться в самом глупом поступке за неделю, а Рауф, в свою очередь, приказал Марьям съесть дольку лимона, не поморщившись. Градус напряжения рос, и Гюля чувствовала, как Исмаил буквально прожигает в ней дыру своим взглядом. Она старалась выбирать «правду», отвечая на вопросы максимально едко и саркастично, чтобы никто не смог пробиться сквозь её броню.

– Итак, Иси, твоя очередь, – Хада потерла ладони, её глаза блестели от предвкушения. – Правда или действие?

Исмаил чуть наклонился вперед, локти уперлись в колени. В полумраке его глаза казались почти черными.

– Действие, – коротко бросил он.

Хада замерла на секунду, оглядывая присутствующих. Она знала о слухах, знала о том, что Исмаил объявил Гюлю «своей», и видела, как Марьям едва сдерживает ярость.

– Ну хорошо, – протянула Хада, коварно улыбаясь. – Действие такое: ты должен поцеловать любую девушку в этой комнате. Но по-настоящему. Не в щечку, как бабушку на празднике.

В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как трещит дерево в стенах дома. Марьям заметно выпрямилась, её губы чуть дрогнули в подобии улыбки. Она была уверена — Исмаил не станет целовать Гюлю на глазах у всех, ведь их «отношения» — это просто способ позлить окружающих или защитить территорию. Она была готова, она ждала, что он выберет её, чтобы доказать Гюле её ничтожность.

Гюля почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. «Только не я, только не я», – билось в голове, хотя какая-то предательская часть души требовала обратного.

Исмаил медленно поднялся с кресла. Его движения были ленивыми, хищными. Он не смотрел на Марьям, которая уже едва ли не светилась от ожидания. Он смотрел только на Гюлю.

– Любую, значит? – переспросил он, не отрывая взгляда от брюнетки на полу.

– Любую, – подтвердила Хада, затаив дыхание.

Исмаил сделал шаг, обходя ковер, и остановился прямо перед Гюлей. Она сидела, не двигаясь, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.

– Встань, – негромко приказал он.

– Обойдешься, – огрызнулась она, но голос предательски дрогнул. – Выбери Марьям, она вон уже губы накрасила, ждет не дождется.

– Гюля, не заставляй меня повторять, – в его голосе прорезались властные нотки собственника.

Она медленно поднялась, стараясь сохранить на лице выражение глубочайшего презрения. Они стояли друг против друга — высокая, статная фигура шатена и миниатюрная брюнетка, чей сарказм был единственным щитом.

– Ты же понимаешь, что я тебя потом ударю? – прошептала она так, чтобы слышал только он.

– Я рискну, – ответил он с едва заметной ухмылкой.

Его рука внезапно легла ей на затылок, пальцы запутались в темных волосах, слегка сжимая их, фиксируя её на месте. Вторая рука уверенно легла на талию, притягивая Гюлю вплотную к себе. Она ахнула, упираясь ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами быстрый ритм его сердца.

– Иси, подожди... – начала она, но он не дал ей договорить.

Он накрыл её губы своими — жестко, требовательно, именно так, как он делал всё в этой жизни. Это не был нежный поцелуй из романтических фильмов. Это было столкновение двух стихий, попытка подчинить, заклеймить, заявить свои права на глазах у всех.

Гюля на мгновение замерла, ошеломленная напором. В голове вспыхнул протест, она хотела оттолкнуть его, укусить, закричать, что ненавидит его больше всего на свете. Но вкус его кожи, запах его парфюма и жар, исходящий от его тела, сделали своё дело. Её сопротивление растаяло, как первый снег. Она сама не заметила, как её пальцы судорожно вцепились в его свитер, а глаза прикрылись.

В гостиной кто-то присвистнул, Хада что-то восторженно прошептала Рауфу, а со стороны Марьям донесся резкий звук — кажется, она с силой поставила стакан на стол. Но Гюля ничего этого не слышала. Для неё мир сузился до этого невыносимого, наглого шатена, который сейчас буквально выпивал из неё душу.

Когда Исмаил наконец отстранился, он не выпустил её из объятий. Его дыхание было тяжелым, а в глазах метались искры триумфа и чего-то еще, гораздо более глубокого и пугающего.

Гюля стояла, пошатываясь, её губы горели. Она судорожно глотала воздух, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Ну что, – голос Исмаила прозвучал хрипло, – задание выполнено?

– Более чем, – выдохнула Хада, переводя взгляд с разъяренной Марьям на пунцовую Гюлю.

Гюля пришла в себя первой. Она резко оттолкнула Исмаила, едва не потеряв равновесие.

– Ты... ты просто неандерталец! – выкрикнула она, чувствуя, как горят щеки. – У тебя вообще нет чувства такта! Это было... это было отвратительно!

– Твои руки, вцепившиеся в мой свитер, говорили об обратном, – Исмаил спокойно убрал руки в карманы брюк, глядя на неё сверху вниз со своей фирменной ухмылкой.

– Это был рефлекс! – она вскинула руки. – Знаешь, когда на тебя падает шкаф, ты тоже пытаешься за него ухватиться, чтобы не придавило!

– Значит, я теперь шкаф? – он усмехнулся. – Ты всё больше запутываешься в своих метафорах, Гюля. Признай уже, что тебе понравилось.

– В твоих мечтах, Исмаил! – Гюля развернулась и, не глядя ни на кого, направилась к лестнице. – Я иду спать. И не вздумай приходить в комнату, пока я не забаррикадирую дверь!

– Мы всё еще в одной комнате, забыла? – крикнул он ей вслед. – И у меня есть ключ!

Гюля взлетела по лестнице, чувствуя, как сердце всё еще колотится в горле. Она ворвалась в их общую комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. В темноте её лицо пылало. Она коснулась пальцами губ. Вишневая помада смазалась, напоминая о том, что произошло.

– Ненавижу, – прошептала она в пустоту. – Как же я его ненавижу.

Но в глубине души она знала, что эта ненависть давно превратилась в нечто иное. В нечто, от чего нельзя было просто отмахнуться саркастичной шуткой.

Через десять минут дверь скрипнула. Гюля уже сидела на своей кровати, закутавшись в одеяло по самый подбородок. Исмаил вошел тихо, не включая свет. Он прошел к своей кровати, но остановился на полпути.

– Всё еще злишься? – спросил он, и в его голосе не было издевки.

– Уйди в туман, Исмаил, – глухо отозвалась она из-под одеяла.

Он подошел ближе и сел на край её кровати. Гюля напряглась, готовая в любой момент выпустить когти.

– Это было не просто действие для игры, – сказал он тихо, глядя в окно на заснеженные деревья. – И ты это знаешь.

– Я знаю только то, что ты любишь устраивать шоу, – она высунула нос из-под пледа. – Тебе нужно было показать Марьям, кто здесь главный? Поздравляю, ты справился.

Исмаил резко повернулся к ней, и Гюля увидела в его взгляде непривычную серьезность.

– Мне плевать на Марьям. Мне плевать на Хаду и Рауфа. Я сделал это, потому что хотел этого весь чертов день. С того самого момента, как ты проснулась и начала нести свою чушь про мой парфюм.

Гюля замолчала. Сарказм, её верный союзник, на этот раз покинул её. Она смотрела на него, и в ночном полумраке он казался ей кем-то другим — не тем заносчивым парнем из школы, а кем-то близким, почти родным.

– Ты невыносим, – прошептала она.

– А ты — моя главная проблема, – он протянул руку и осторожно коснулся её щеки. – Но я не собираюсь её решать. Мне нравится этот хаос.

Он поднялся и перешел на свою кровать, оставив Гюлю наедине с её мыслями. В комнате снова воцарилась тишина, прерываемая лишь завыванием ветра за окном. Гюля долго не могла уснуть, прислушиваясь к его дыханию. Она знала, что завтра утром всё вернется на круги своя: они снова будут обмениваться колкостями, он будет вести себя как собственник, а она — делать вид, что ей всё равно.

Но поцелуй в гостиной изменил правила игры. Теперь они оба знали, что за их взаимной ненавистью скрывается пожар, который рано или поздно сожжет их обоих дотла. И самое пугающее было в том, что Гюля больше не была уверена, хочет ли она, чтобы этот пожар потух.

– Исмаил? – тихо позвала она через некоторое время.

– М-м? – отозвался он уже сквозь сон.

– Если ты еще раз поцелуешь меня при Хаде, я правда тебя убью.

– Спи уже, Гюля, – послышался его тихий смех. – Увидимся в твоих кошмарах.

Она улыбнулась в темноте, плотнее кутаясь в одеяло. Кошмары с его участием определенно становились её любимым жанром.