← Назад к обзору

ненависть

Привкус вишнёвой помады и медленный яд нежности

Утро ворвалось в комнату не солнечными лучами, а тяжёлым, серым маревом зимнего леса, пробивающимся сквозь тонкие шторы. Гюля проснулась от странного ощущения тяжести. Открыв глаза, она не сразу поняла, где находится, пока в нос не ударил знакомый запах — смесь дорогого парфюма с нотками свежести и чего-то чисто мужского, терпкого.

Исмаил не просто спал рядом. Он закинул ногу поверх её колен, а его рука тяжёлым замком лежала у неё на талии, притягивая почти вплотную. Его дыхание — ровное, спокойное — щекотало ей макушку. Гюля замерла. Сердце тут же пустилось вскачь, выбивая бешеный ритм в рёбра. Она должна была возмутиться. Должна была спихнуть его с кровати, сопроводив это какой-нибудь убийственной шуткой про его манию величия. Но вместо этого она просто лежала, боясь пошевелиться, и чувствовала, как по телу разливается предательское тепло.

– Гюля, я слышу, как ты не спишь, – раздался над ухом его низкий, хриплый спросонья голос.

Она вздрогнула. Его рука на её талии не разжалась, а наоборот — собственнически притянула ещё ближе, так что между ними не осталось и сантиметра воздуха.

– У тебя слух как у летучей мыши, Исмаил, – прошептала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – И такая же странная привычка виснуть на людях. Отцепись, мне дышать нечем.

– Врёшь, – он чуть приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо. Его шатеные волосы были всклокочены, а взгляд, обычно холодный и расчетливый, сейчас казался мягким, почти обволакивающим. – Тебе нравится. Ты вся дрожишь, но не отодвигаешься.

– Это дрожь отвращения, – Гюля попыталась вернуть себе привычную маску сарказма, но под его прямым взглядом слова рассыпались. – Знаешь, биологическая реакция на близость опасного паразита.

Исмаил не ответил колкостью. Вместо этого он медленно протянул руку и коснулся её щеки, проводя большим пальцем по нижней губе. Гюля почувствовала, как внутри всё плавится. Весь её яд, все её заготовленные «подъёбы» испарились, оставив лишь пугающую уязвимость.

– Хада и Рауф уехали в город за продуктами, – сказал он, не сводя с неё глаз. – Сказали, что не вернутся до вечера. Мы одни, Гюля.

Эта новость ударила сильнее, чем поцелуй вчера вечером. Весь день. Наедине. В этой маленькой комнате, где стены, казалось, сжимались, заставляя их сталкиваться снова и снова.

– Прекрасно, – выдавила она, пытаясь высвободиться из его объятий. – Значит, я могу провести этот день в тишине, а ты можешь пойти и пополировать своё эго в одиночестве.

Она всё-таки выбралась из кровати и поспешно направилась к зеркалу, стараясь не смотреть в его сторону. Отражение не радовало: растрёпанная, с лихорадочным румянцем на щеках. Гюля начала судорожно расчёсывать волосы, чувствуя спиной, как он встаёт и подходит сзади.

– Ты боишься меня, – констатировал Исмаил, останавливаясь в шаге от неё.

– Я боюсь только того, что твоя тупость заразна, – она бросила расчёску на стол и обернулась, натыкаясь грудью на его плечо.

Он был намного выше, и ей снова пришлось задрать голову. Исмаил вдруг сократил дистанцию, кладя руки ей на плечи. Его тактильность сегодня зашкаливала. Он не просто касался её — он буквально впитывал её в себя, не давая пространства для маневра.

– Перестань, – выдохнула она, когда его ладони скользнули вниз по её рукам, вызывая волну мурашек. – Иси, это не смешно. Хватит играть в «заботливого парня». Зрителей нет.

– А кто сказал, что я играю? – он наклонился, касаясь лбом её лба. – Мне надоело притворяться, что я тебя ненавижу, Гюля. Это слишком утомительно.

– А мне нет! – она попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястья, мягко прижимая их к её же талии. – Мне очень нравится тебя ненавидеть. Это единственное, что держит меня в тонусе рядом с таким самовлюблённым идиотом.

– Врёшь, – снова повторил он, и на этот раз в его голосе послышалась нежность, от которой у Гюли подкосились ноги.

Он вдруг обнял её — по-настоящему, крепко, утыкаясь носом в изгиб её шеи. Это было так неожиданно, так не похоже на его обычное поведение «собственника», что Гюля замерла, не зная, куда деть руки. Она должна была оттолкнуть его, должна была сказать что-то едкое про «телячьи нежности», но слова застряли в горле. Она просто стояла, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её собственным.

– Исмаил, ты... ты что, заболел? – наконец выдавила она, хотя ей хотелось просто закрыть глаза и остаться в этих объятиях навсегда.

– Возможно, – пробормотал он ей в шею, и она почувствовала прикосновение его губ к своей коже. – Тобой.

Это было слишком. Гюля резко отстранилась, её лицо пылало.

– Так, всё. Хватит. Иди... иди читай книгу. Или делай отжимания. Займись чем-нибудь, что не включает в себя нарушение моего личного пространства каждые пять секунд.

Она провела остаток утра, пытаясь занять себя чем угодно. Она перекладывала вещи в чемодане, читала одну и ту же страницу книги пять раз, смотрела в окно. Но Исмаил не давал ей покоя. Он словно поставил себе цель — довести её до эмоционального коллапса своей внезапной тактильностью.

Когда она сидела на подоконнике, он подошёл и просто сел рядом, накрыв её ладонь своей. Когда она пошла заварить чай на маленькой плитке в углу комнаты, он встал сзади, обнимая её за талию и подбородок на её плечо, пока вода закипала.

– Иси, я сейчас обольюсь кипятком! – вскрикнула она, чувствуя, как дрожат руки.

– Я тебя поймаю, – спокойно ответил он, не разжимая рук. – Чего ты так дёргаешься? Мы же «встречаемся», помнишь?

– Это была твоя ложь! – она обернулась в его руках, прижимаясь спиной к столешнице. – Ты всем наврал, а теперь заставляешь меня подыгрывать!

– Тебя никто не заставлял, – он придвинулся ближе, блокируя её собой. – Ты сама начала подыгрывать. Саркастично, зло, но подыгрывать. Почему, Гюля? Почему ты просто не сказала всем, что это бред?

– Потому что... – она замялась, глядя в его карие глаза, в которых сейчас не было ни капли насмешки. – Потому что я не хотела выглядеть дурой, которую бросили ещё до того, как начали с ней встречаться.

– Или потому что тебе хотелось, чтобы это было правдой? – его голос опустился до шёпота.

– Ты слишком много о себе мнишь, – она попыталась проскользнуть под его рукой, но он поймал её за талию и рывком притянул к себе.

Его губы накрыли её губы прежде, чем она успела вставить очередную колкость. На этот раз поцелуй был другим — не таким, как в гостиной. В нём не было вызова окружающим, не было желания победить. Была только странная, тягучая нежность, от которой Гюля окончательно потеряла ориентацию в пространстве. Она ответила — неумело, отчаянно, кусая его губы и одновременно притягивая его ближе за воротник свитера.

– Ненавижу тебя, – прошептала она в его губы, когда они на секунду оторвались друг от друга.

– Знаю, – он улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней из всех, что она видела. – Повтори ещё раз.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу... – она зарылась пальцами в его волосы, чувствуя, как по лицу текут слёзы непонятного происхождения. То ли от злости, то ли от облегчения.

Весь день прошел в этом странном, лихорадочном ритме. Они почти не разговаривали — слова казались лишними, да и Гюля боялась, что если откроет рот, то снова начнёт нести язвительный бред, разрушая то хрупкое нечто, что возникло между ними.

Ближе к вечеру, когда тени в комнате стали длинными и синими, они оказались на одной кровати. Исмаил полулежал, прислонившись к стене, а Гюля сидела рядом, уткнувшись лбом в его плечо. Он медленно перебирал её волосы, и это движение было таким успокаивающим, что она начала засыпать.

– Ты ведь понимаешь, что завтра в школе я снова буду тебя буллить? – сонно пробормотала она.

– Конечно, – он поцеловал её в макушку. – А я буду вести себя как придурок-собственник. Марьям должна страдать.

– Ты ужасный человек, Иси.

– Я знаю. Но я твой ужасный человек.

Гюля хотела возразить, хотела сказать, что она не принадлежит никому, кроме самой себя, но сон оказался сильнее. Она заснула под мерный стук его сердца, чувствуя себя в безопасности впервые за долгое время.

Утро встретило их шумом в коридоре — Хада и Рауф вернулись, громко споря о том, кто должен был нести пакет с яблоками. Гюля подскочила на кровати, лихорадочно поправляя одежду. Исмаил уже стоял у окна, как ни в чём не бывало, застегивая манжеты рубашки.

– Эй, голубки! Вы живы? – Хада бесцеремонно распахнула дверь. – Мы привезли еду и кучу сплетен из города.

Гюля мгновенно нацепила свою привычную маску.

– Живы, к сожалению, – она закатила глаза, вставая с кровати. – Хотя я всерьёз подумывала придушить Исмаила подушкой, чтобы не слушать его храп.

Исмаил обернулся, его взгляд на секунду встретился с её взглядом, и в нём промелькнуло воспоминание о вчерашней нежности. Но через мгновение он снова стал тем самым заносчивым шатеном.

– Тебе просто завидно, Гюля, что даже во сне я выгляжу лучше, чем ты после трёх часов у зеркала, – бросил он, проходя мимо неё и намеренно задевая её плечом.

– В твоих снах ты, может, и красавчик, а в реальности — просто шкаф с антресолями вместо мозга, – парировала она, чувствуя, как внутри всё дрожит от недавних воспоминаний.

Хада рассмеялась, толкая Рауфа в бок.

– Ну вот, всё как обычно. А я-то надеялась, что вы тут без нас помирились.

– С ним? – Гюля фыркнула, направляясь к выходу. – Скорее ад замерзнет, чем я найду общий язык с этим самовлюблённым павлином.

Она вышла в коридор, чувствуя на себе взгляд Исмаила. Он не пошёл за ней, но она знала — как только они останутся наедине, его руки снова найдут её талию, а его губы заставят её забыть все язвительные слова мира.

Школьная поездка подходила к концу, и впереди была обычная жизнь, полная слухов, ревности Марьям и бесконечных перепалок. Но теперь за каждым её «ненавижу» скрывалось «пожалуйста, не отпускай», а за каждым его «моя проблема» — «моя единственная».

Гюля шла по скрипучему коридору, кусая губы, на которых всё ещё чувствовался вкус его поцелуев. Вишнёвая помада была стерта, но след, оставленный Исмаилом в её душе, стереть было уже невозможно. И, честно говоря, она не была уверена, что когда-нибудь захочет это сделать.