← Назад к обзору

ненависть

Яд в неоновых огнях и вишнёвый омут

– Гюля, если ты выпьешь ещё хоть одну стопку этой бурды, я лично вылью остальное тебе за шиворот, – голос Исмаила прорезал гул музыки, как холодное лезвие.

Она стояла у барной стойки в доме Рауфа, покачиваясь на высоких каблуках и сжимая в руке пластиковый стаканчик с чем-то подозрительно пахнущим тропическими фруктами и чистым спиртом. Неоновые ленты, развешанные по всему залу, окрашивали её бледную кожу в ядовито-розовый цвет.

– А ты кто такой, чтобы мне указывать? – Гюля обернулась, едва не расплескав напиток на свой топ. – Мой личный надзиратель? Или, может, ты решил, что раз мы «встречаемся» для всей школы, то ты имеешь право на мой досуг?

– Я имею право на то, чтобы не тащить твоё бездыханное тело до такси через полчаса, – он сделал шаг ближе, вторгаясь в её личное пространство с той уверенностью, которая всегда выводила её из себя.

– О, не беспокойся, Иси, – она сделала большой глоток, поморщившись от обжигающей сладости. – Рауф обещал мне постелить в гостевой. А ты можешь идти... ну, к Марьям. Она там в углу уже третий час сверлит тебя взглядом, как будто хочет сделать из тебя чучело.

Исмаил даже не обернулся. Его глаза, тёмные и опасно блестящие в полумраке вечеринки, были прикованы только к ней. Он видел, что она уже перешла ту черту, где сарказм превращается в безрассудство.

– Ты никуда не пойдёшь с Рауфом. И ты не останешься здесь, – его рука внезапно перехватила её запястье. – Поставь стакан.

– А то что? – Гюля дерзко вскинула подбородок, чувствуя, как алкоголь приятно туманит мозг, стирая границы страха. – Ударишь меня? Или, может, поцелуешь, чтобы я замолчала? Ты же так любишь этот приём.

– Не искушай меня, Гюля. Здесь слишком много свидетелей, а я не хочу делиться шоу.

Она рассмеялась — громко, немного истерично. Музыка — какой-то тяжёлый бит, от которого дрожал пол, — подталкивала её к краю. Она чувствовала себя неуязвимой.

– Да плевать мне на свидетелей! – она резко подалась вперёд, почти касаясь своими губами его подбородка. – Ты же сам сказал, что я твоя проблема. Так наслаждайся!

Она не знала, кто из них начал первым. Возможно, это был её вызов, а может, его терпение просто лопнуло. Исмаил рванул её на себя, прижимая к стойке так сильно, что она охнула. Его губы накрыли её — жадно, со вкусом того самого дешёвого пунша и мяты.

Это не был поцелуй «для галочки». Это было столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали друг друга. Гюля ответила с каким-то отчаянием, запуская пальцы в его шатеные волосы, подтягивая его ближе, игнорируя свист и улюлюканье со стороны танцпола. Ей было всё равно, что Хада где-то рядом снимает это на телефон, а Марьям, вероятно, сейчас лопается от злости.

В этот момент существовал только его напор и её податливость, смешанная с яростью.

– Ты... ты невыносим, – прошептала она в его губы, когда он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание.

– А ты пьяна и совершенно неуправляема, – хрипло ответил он. – Мы уходим. Сейчас же.

– Нет! Я хочу танцевать!

– Ты хочешь спать, просто ещё об этом не знаешь.

Он подхватил её под талию, буквально срывая с места. Гюля пыталась брыкаться, что-то кричать про права человека и свою ненависть к его манерам, но Исмаил просто игнорировал её, как назойливую муху. Он протиснулся сквозь толпу, коротко кивнул Рауфу, который лишь понимающе усмехнулся, и вытащил её на прохладный ночной воздух.

Ночь встретила их тишиной и запахом мокрого асфальта. Гюля немного притихла, когда он усадил её в свою машину. Голова кружилась, а губы всё ещё горели от его поцелуев.

– Куда мы едем? – пробормотала она, прислонившись лбом к холодному стеклу. – Мои родители убьют меня, если я приду в таком виде.

– Ко мне, – коротко бросил Исмаил, выруливая со двора. – У моих предков годовщина, они в загородном отеле до завтра. Будешь приходить в себя под моим присмотром.

– О боже, – она закрыла глаза. – Это звучит как начало фильма ужасов. «Запертая с маньяком-собственником».

– Считай, что тебе повезло. Маньяк сегодня в хорошем настроении.

Дом Исмаила встретил их стерильной чистотой и приглушённым светом. Как только дверь закрылась, Гюля почувствовала, как остатки самообладания окончательно покидают её. Алкоголь, тишина и присутствие этого парня, который за последние недели стал центром её личного ада, создали взрывоопасную смесь.

Она не дошла до гостиной. Остановилась в просторном холле, стягивая неудобные туфли и отбрасывая их в сторону.

– Знаешь, Иси, – она обернулась к нему, опираясь спиной о стену. – Ты ведь тоже меня ненавидишь. Так почему ты возишься со мной? Почему не бросил там, в пунше и неоне?

Исмаил медленно подошёл к ней. Он уже снял куртку, оставшись в одной чёрной рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами. Он выглядел слишком хорошо для человека, который только что тащил пьяную девчонку через полгорода.

– Ты действительно хочешь знать ответ? – он остановился в шаге от неё.

– Хочу. Твой сарказм уже не работает, мой — тоже. Давай начистоту.

– Начистоту? – он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. – Потому что я не могу видеть, как кто-то другой смотрит на тебя. Потому что когда ты язвишь, я хочу тебя заткнуть, а когда ты молчишь — я хочу, чтобы ты снова начала на меня орать. Ты — мой личный наркотик, Гюля. Горький, дешёвый и вызывающий привыкание с первой дозы.

Гюля смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Тогда заткни меня, – выдохнула она.

Это было не приглашение, это был приказ. И Исмаил не заставил себя ждать.

На этот раз всё было иначе. Не было нежности «чтобы не замёрзла», не было игры на публику. Он впечатал её в стену, перехватывая её руки и поднимая их над головой. Поцелуй был резким, почти болезненным. Он кусал её губы, заставляя её стонать от смеси боли и удовольствия, а она отвечала ему с той же неистовой силой.

Его руки, обычно такие контролируемые, сейчас блуждали по её телу с каким-то лихорадочным нетерпением. Гюля чувствовала его жар сквозь тонкую ткань своего топа, чувствовала, как его сердце бьётся так же быстро, как и её.

– Ты... ты слишком много на себя берешь, – прохрипела она, когда он переместился к её шее, оставляя там яркие отметины.

– Я беру только то, что принадлежит мне, – прошептал он ей в кожу. – Ты сама это начала, Гюля. Ты сама позволила мне поверить в эту ложь про наши отношения. А теперь поздно давать заднюю.

– Я и не собираюсь, – она высвободила одну руку и с силой притянула его за затылок обратно к своим губам.

Это была борьба. Настоящая тактильная война, где каждый поцелуй был как удар, а каждое прикосновение — как захват территории. Исмаил был жёстким, собственническим, он словно пытался выжечь своё имя на её коже, чтобы никто и никогда не посмел претендовать на неё. Гюля, вопреки своему обычному желанию доминировать, сейчас наслаждалась этой потерей контроля. Она провоцировала его, кусала его плечи, смеялась ему в губы и тут же снова впивалась в них в требовательном поцелуе.

– Ненавижу тебя, – шептала она между вдохами.

– Врёшь, – отвечал он, толкая её в сторону дивана в гостиной.

Они повалились на мягкие подушки, не разрывая контакта. В голове у Гюли всё окончательно смешалось: неоновые огни вечеринки, запах его одеколона, вкус вишнёвой помады, которая давно смазалась по их лицам.

Исмаил навис над ней, удерживая её за плечи. Его взгляд был затуманен чем-то гораздо более сильным, чем алкоголь.

– Если я сейчас не остановлюсь, Гюля, пути назад не будет, – сказал он, и его голос дрогнул. – Понимаешь? Это не игра в школе. Это не для Хады и не для Марьям.

Гюля посмотрела на него. Её сарказм, её вечная броня, её «буллинг» — всё это осталось там, за дверью. Здесь была только она — брюнетка с растрёпанными волосами и пылающими щеками, и он — парень, который стал её личным наваждением.

– А кто сказал, что я хочу назад? – она притянула его к себе за воротник рубашки, слыша, как пуговица с тихим треском отлетает куда-то на пол. – Заткнись, Иси. И просто будь моим «врагом» ещё немного.

Он не стал спорить. Он снова накрыл её губы своими, и на этот раз в его движениях было столько подавленной страсти, что у Гюли перехватило дыхание. Это было жёстко, это было резко, это было именно так, как они оба заслуживали.

Через час, когда буря немного утихла, они лежали на том же диване в полумраке. Гюля устроилась на его груди, слушая, как постепенно выравнивается его пульс. Алкогольный туман начал рассеиваться, оставляя после себя приятную тяжесть и осознание того, что завтрашнее утро будет самым неловким в её жизни.

– Ты ведь понимаешь, что завтра в школе я снова буду называть тебя индюком? – тихо спросила она, рисуя пальцем узоры на его плече.

– А я буду говорить всем, что ты моя «маленькая проблема», – Исмаил поцеловал её в макушку, не разжимая объятий. – Ничего не изменилось, Гюля.

– Изменилось всё, – вздохнула она. – Теперь я не смогу смотреть на тебя и не вспоминать, как ты рычал мне в ухо.

– Это твои проблемы, – он усмехнулся, и в его голосе снова прорезались те самые собственнические нотки. – Привыкай. Теперь я буду рядом ещё чаще.

– Ты невыносим.

– Знаю.

Гюля закрыла глаза, засыпая под мерный ритм его сердца. Она знала, что их перепалки станут ещё острее, их сарказм — ещё ядовитее, но теперь под этой оболочкой скрывалось что-то, что принадлежало только им двоим. Вишнёвая помада стёрлась, неоновые огни погасли, но яд, который они впрыснули друг другу в кровь, начал действовать. И, честно говоря, Гюля не хотела никакого противоядия.

Утро встретило её ярким солнцем и дикой головной болью. Она открыла глаза и обнаружила себя в огромной футболке Исмаила, лежащей на его кровати. Самого Исмаила в комнате не было, но из кухни доносился запах кофе и шкварчащего бекона.

Она села, потирая виски, и увидела на тумбочке стакан воды и таблетку аспирина. Рядом лежала записка, написанная размашистым, мужским почерком:

«Пей, проблема. И приводи себя в порядок. Через полчаса мы едем завтракать, и я не потерплю кислую мину на твоём лице».

Гюля непроизвольно улыбнулась.

– Индюк, – прошептала она, глотая таблетку.

Когда она спустилась вниз, Исмаил стоял у плиты, выглядя так, будто он всегда здесь готовил завтраки для язвительных брюнеток. Он обернулся, окинул её оценивающим взглядом и усмехнулся.

– Выглядишь паршиво.

– Твоё зеркало просто не передаёт всей моей глубины, – парировала она, усаживаясь за стол. – Кофе давай. И не вздумай подсыпать туда яд, я сегодня слишком слаба для борьбы.

– Яд закончился вчера ночью, – он поставил перед ней чашку. – Теперь у нас период реабилитации.

Они завтракали в тишине, которая больше не была напряжённой. Это была тишина людей, которые узнали друг друга слишком близко, чтобы продолжать строить баррикады. Но как только они сели в машину, чтобы ехать в город, маски вернулись на свои места.

– Слушай, – Гюля поправила зеркальце в козырьке. – Если Хада спросит про вчерашнее...

– Я скажу, что ты пыталась меня соблазнить, но я, как истинный джентльмен, просто уложил тебя спать, – Исмаил подмигнул ей.

– Я тебя убью! – она замахнулась на него сумочкой. – Я сама ей всё расскажу! Что ты ныл и умолял меня остаться, потому что боишься темноты!

– Давай, – он рассмеялся, прибавляя скорость. – Посмотрим, кому она поверит. Особенно после того, как увидит засос у тебя на шее, который ты так старательно пытаешься замазать тоналкой.

Гюля замерла, судорожно проверяя отражение.

– Исмаил! Ты... ты скотина!

– Я знаю, Гюля. Я знаю.

Они въехали на школьную парковку как раз к началу первой перемены. Весь мир снова смотрел на них, шептался и строил догадки. Исмаил вышел из машины, обошёл её и открыл дверь Гюле, подавая руку.

Она на мгновение замешкалась, глядя на его протянутую ладонь. А потом, вскинув подбородок и надев свою самую саркастичную улыбку, вложила свои пальцы в его.

– Готов к новому раунду, принц помойки? – спросила она, выходя на асфальт.

– Всегда готов, ведьма, – ответил он, притягивая её к себе за талию на глазах у всей школы.

Игра продолжалась. Но теперь они оба знали, что победа в ней не имеет значения, пока они остаются на одной стороне. Даже если эта сторона — поле боя.