← Назад к обзору

ненависть

Привкус вишнёвой помады и медленный яд нежности

– Ты всё ещё дрожишь, – констатировал Исмаил, не открывая глаз.

Его голос в утренней тишине комнаты прозвучал слишком низко, слишком по-хозяйски. Гюля замерла, чувствуя, как его рука, всё ещё лежащая на её талии под одеялом, собственнически сжалась. Она ненавидела то, как быстро её тело привыкло к его теплу за эту ночь. Ещё больше она ненавидела то, что засыпать, уткнувшись носом в его плечо, оказалось пугающе правильно.

– Это не дрожь, это конвульсии отвращения, – Гюля попыталась отодвинуться, но Исмаил лишь сильнее притянул её к себе, заставляя их колени соприкоснуться. – Пусти, Иси. У меня уже всё тело затекло от твоей «заботы». Ты тяжёлый, как бетонная плита, и такой же бесчувственный.

– Врёшь, – он наконец открыл глаза, и в их карей глубине Гюля увидела не привычную насмешку, а странное, сонное спокойствие. – Тебе было тепло. Ты сама ко мне прижалась в три часа ночи, когда Рауф перестал топить печку.

– Я была в бреду, – она вскинула подбородок, стараясь не смотреть ему в губы. – Кислородное голодание, галлюцинации... знаешь, в экстремальных условиях люди иногда обнимают даже кактусы.

Исмаил усмехнулся, и эта усмешка была опаснее любого его оскорбления. Он медленно протянул руку и коснулся её щеки, проводя большим пальцем по нижней губе.

– И как на вкус этот кактус? – прошептал он, сокращая расстояние между их лицами.

– Колючий, – выдохнула Гюля, чувствуя, как сердце предательски ускоряет ритм. – И ядовитый. Отцепись, Исмаил. Хада и Рауф скоро проснутся, и если они увидят нас в этой позе «сплетённых змей», я никогда не отмоюсь от позора.

– Поздно, – Исмаил лениво кивнул в сторону двери.

Гюля резко обернулась и увидела Хаду, которая замерла в проёме с зубной щёткой во рту. Рауф маячил за её спиной, пытаясь рассмотреть, что происходит.

– Ой, – Хада невнятно пробормотала сквозь пену, но её глаза сияли первозданным восторгом. – Мы... мы просто... Рауф, уходим! У них там тихий час продолжается.

– Да я вижу, – Рауф хохотнул, подмигивая Исмаилу. – Иси, ты смотри, не задуши её в объятиях, она нам ещё живой нужна для отчёта по поездке.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Гюля застонала, закрывая лицо руками.

– Я убью их. А потом тебя. А потом покончу с собой, потому что жить в одном мире с вами — это выше моих сил.

– Слишком много драмы для обычного утра, – Исмаил наконец выпустил её из объятий и сел на кровати, потягиваясь.

Его футболка задралась, обнажая полоску мускулистого живота, и Гюля поспешно отвернулась, делая вид, что её безумно заинтересовал узор на старых обоях.

– Ты прилипчивый, – бросила она через плечо, пытаясь найти свою расчёску. – Весь вчерашний день, всю ночь... Ты ведёшь себя так, будто я твоя личная грелка.

– Ты — моя проблема, Гюля, – он встал и подошёл к ней сзади, не давая пройти к зеркалу. – А я привык решать свои проблемы лично. И контролировать их тоже.

– Я не проблема, я твоё проклятие, – она развернулась, упираясь ладонями в его грудь, чтобы создать хоть какую-то дистанцию. – И если ты ещё раз скажешь в школе, что мы встречаемся, я вылью на твою идеальную причёску литр клея.

– Все уже и так это знают, – он наклонился, и его дыхание коснулось её виска. – Смирись. Роль «девушки Исмаила» тебе идёт гораздо больше, чем роль одинокой язвы.

– Иди к чёрту, Иси.

– Только после тебя, дорогая.

Утро прошло в атмосфере нервного сарказма. Хада и Рауф то и дело обменивались многозначительными взглядами, пока они вчетвером завтракали остывшей кашей. Марьям в столовой не было — по слухам, она уехала ещё на рассвете, не выдержав «идиллии», которую Исмаил так старательно демонстрировал накануне.

– Куда теперь? – спросил Рауф, допивая кофе. – Мы с Хадой решили сходить к озеру, пока автобус не приехал. Вы с нами или у вас «особая программа»?

– Они остаются, – отрезал Исмаил, прежде чем Гюля успела открыть рот. – Гюле нужно выспаться. Она всю ночь... воевала с холодом.

– Ты — самовлюблённый диктатор! – Гюля всплеснула руками. – Я хочу к озеру. Я хочу видеть природу, а не твою физиономию в четырёх стенах!

– Природа подождёт, – он схватил её за локоть и потянул к лестнице. – А твоё плохое настроение — нет. Идите, ребята, мы догоним. Наверное.

Когда Хада и Рауф ушли, в доме воцарилась тишина. Гюля стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди и сверля Исмаила взглядом.

– Зачем ты это делаешь? – спросила она тихо. – Зачем этот спектакль, когда нас никто не видит? Марьям уехала. Зрителей нет. Можешь расслабиться и перестать меня лапать.

Исмаил подошёл к окну, глядя на заснеженный двор. Его плечи были напряжены.

– Ты думаешь, я это делаю для зрителей? – он обернулся, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк. – Ты действительно настолько слепая или просто притворяешься, чтобы твоему крошечному эго было спокойнее?

– О, простите, я забыла, что великий Исмаил действует только из благородных побуждений! – Гюля сделала шаг к нему. – Ты просто собственник. Тебе нравится сам факт того, что ты «застолбил» человека, который тебя ненавидит. Это для тебя как охота.

– Если бы это была охота, ты бы уже давно висела у меня над камином в виде трофея, – он сократил расстояние между ними в два широких шага. – Но ты здесь. Живая. И кусаешься так, что у меня скоро живого места не останется.

– Так отпусти! – выкрикнула она. – Перестань ходить за мной хвостом, перестань обнимать меня под предлогом холода, перестань смотреть на меня так, будто я...

– Будто ты что? – он прижал её к стене рядом с окном.

– Будто я тебе не безразлична, – закончила она почти шёпотом.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как тикают старые часы в коридоре. Исмаил смотрел на неё долго, изучающе, а потом его рука медленно поднялась и запуталась в её тёмных волосах.

– А если не безразлична? – его голос стал совсем тихим, почти нежным, и это было страшнее любой его ярости. – Если мне нравится, как ты бесишься? Если мне нравится, что ты единственная в этой чёртовой школе, кто не заглядывает мне в рот, а пытается его зашить?

– У тебя извращённые вкусы, – Гюля попыталась усмехнуться, но губы дрогнули.

– Возможно.

Он наклонился и коснулся её губ своими — осторожно, почти невесомо, давая ей шанс оттолкнуть его. Гюля знала, что должна это сделать. Она должна была ударить его, оскорбить, рассмеяться ему в лицо. Но вместо этого её руки сами собой поднялись и вцепились в его свитер.

Поцелуй был горьким, как их вечные споры, и сладким, как запретный плод. В нём было всё: и их взаимная неприязнь, и те часы, что они провели вместе, и холод ночи, который они делили на двоих. Исмаил целовал её так, будто пытался присвоить себе каждую её мысль, каждый её язвительный ответ.

Когда он отстранился, Гюля тяжело дышала, глядя на него широко раскрытыми глазами.

– Ненавижу тебя, – выдохнула она, чувствуя, как горят губы.

– Я знаю, – он улыбнулся, и на этот раз в его улыбке не было триумфа. Только странная, почти человеческая теплота. – Иди спать, Гюля. У нас ещё три часа до автобуса.

– Только если ты ляжешь на полу, – она попыталась вернуть себе боевой настрой.

– Мечтай, – он подхватил её под коленями и бросил на кровать, тут же заваливаясь рядом. – Это тихий час, помнишь? А я очень тактильный человек. Придётся терпеть.

– Ты просто маньяк, – пробормотала она, но уже не сопротивлялась, когда его рука снова нашла её талию.

– Твой маньяк. Спи.

Гюля закрыла глаза. Сон накатывал тяжёлой волной, и в этом полузабытьи она чувствовала, как Исмаил осторожно целует её в макушку. Она знала, что утром в школе всё вернётся на свои места: они снова будут грызться, она будет осыпать его сарказмом, а он — вести себя как заносчивый собственник.

Но в этой маленькой комнате, пропахшей старым деревом и холодом, слов больше не требовалось. Здесь была только тишина, его мерное дыхание и её рука, которую он крепко сжимал в своей, словно боясь, что она исчезнет, как только взойдёт солнце.

– Иси? – позвала она, когда он уже почти уснул.

– Что ещё?

– Если ты расскажешь Рауфу, что я не брыкалась... я тебя кастрирую.

– Спи уже, ведьма, – послышался его сонный смешок. – Твой секрет в безопасности. До следующей перемены.

Гюля улыбнулась в подушку. Она всё ещё ненавидела его. Но, кажется, эта ненависть была самым приятным чувством из всех, что она когда-либо испытывала.

Утро началось с неловкости. Когда приехал автобус, Гюля старалась держаться от Исмаила на расстоянии, но он, словно назло, постоянно оказывался рядом.

– Помочь с сумкой, «любимая»? – громко спросил он, когда они выходили на школьную парковку.

Гюля увидела, как Марьям, стоявшая неподалеку, позеленела от злости.

– Помоги себе найти мозги, Иси, – огрызнулась Гюля, но не смогла сдержать улыбки, когда он всё же выхватил у неё рюкзак.

– Какая забота, – Хада, проходившая мимо, подтолкнула Рауфа локтем. – Смотри, Рауф, они даже не пытаются друг друга убить. Прогресс!

– Это просто затишье перед бурей, – Рауф усмехнулся. – Гюля просто копит яд для завтрашнего урока химии.

– О, ты даже не представляешь, сколько у меня яда, – Гюля поправила волосы, бросая на Исмаила быстрый взгляд. – Но на некоторых он, кажется, не действует. Иммунитет выработался.

Исмаил подошёл ближе, почти вплотную, и понизил голос так, чтобы слышала только она:

– Это не иммунитет, Гюля. Это привыкание. И, кажется, я уже безнадёжно зависим.

Он развернулся и пошёл к школе, небрежно закинув её рюкзак на плечо. Гюля стояла и смотрела ему в спину, чувствуя, как в груди разливается странное, пугающее тепло.

– Эй, проблема! – крикнул он, обернувшись у самых дверей. – Ты долго там стоять будешь? У нас сейчас общая лекция, и я уже занял тебе место. Рядом со мной.

– Ты просто невыносим! – крикнула она в ответ, срываясь с места.

– Я знаю!

Их перепалка продолжалась всю дорогу до аудитории. Они спорили, подкалывали друг друга, обменивались колкостями под недоуменными взглядами учителей и завистливыми вздохами одноклассников. Но теперь в каждом слове Гюли, в каждом её «ненавижу» и «отвали», звучала новая нота.

Это была игра, правила которой они написали сами в ту холодную ночь. И, судя по тому, как Исмаил собственнически приобнял её за плечи, когда они входили в класс, эта игра только начиналась.

– Садись, язва, – он отодвинул стул.

– Только если ты пообещаешь не трогать мои волосы, – она села, раскрывая тетрадь.

– Не обещаю.

Он сел рядом, и его колено тут же коснулось её колена. Гюля закатила глаза, но не отодвинулась. Сарказм был её щитом, но рядом с Исмаилом этот щит становился всё тоньше. И, честно говоря, ей это начинало нравиться.

– Ты — моя самая большая ошибка, Иси, – прошептала она, когда учитель начал лекцию.

– Ошибки нужно исправлять, – он накрыл её руку своей под столом. – Но тебя я, пожалуй, оставлю как есть. Для коллекции.

Гюля фыркнула, но пальцы не убрала. Впереди был целый день тактильности, перепалок и скрытой нежности, которую они оба так старательно маскировали под ненависть. И это было именно то, что им обоим было нужно.