← Назад к обзору

ненависть

Белое перемирие и яд высшей пробы

– Исмаил, если ты еще раз поправишь этот галстук, я решу, что у тебя развилось обсессивно-компульсивное расстройство на почве избытка тестостерона, – Гюля стояла в дверях его комнаты, скрестив руки на груди.

На ней было черное платье-комбинация, которое сидело на ней как вторая кожа, и тяжелые армейские ботинки — ее личный манифест против ванильных выпускных образов. Волосы были распущены, а губы накрашены такой темной помадой, что казалось, будто она только что выпила кровь своих врагов.

– Это не расстройство, это попытка соответствовать твоей завышенной планке эстетики, – Исмаил обернулся, и его взгляд потемнел, медленно сканируя ее фигуру. – Ты выглядишь... опасно. Я всерьез подумываю надеть на тебя чехол от танка, чтобы довести до школы в целости и сохранности.

– Опасно для твоей психики? – Она подошла ближе, сокращая расстояние до минимума. Ее пальцы, тонкие и холодные, коснулись его лацкана. – Расслабься, собственник. Сегодня наш последний день в этом аду. Завтра мы будем свободными людьми, и тебе больше не придется выбивать зубы каждому, кто посмотрит в мою сторону.

– Ошибаешься, – он перехватил ее руки, прижимая их к своей груди. – Завтра мне придется делать это в университете. А потом на работе. А потом, возможно, на нашей свадьбе, если ты не перестанешь флиртовать с официантами ради спортивного интереса.

– Свадьба? – Гюля картинно вскинула бровь, хотя ее сердце пропустило удар. – Исмаил, ты бредишь. Кто в здравом уме добровольно подпишется на пожизненное заключение с женщиной, которая называет тебя «индюком» чаще, чем по имени?

– Тот, кто сам является «индюком» высшей марки, – он наклонился и коротко, почти болезненно укусил ее за нижнюю губу. – Идем. Рауф и Хада уже внизу. Судя по звукам, они пытаются решить, кто из них главная звезда этого вечера, путем взаимных оскорблений.

Внизу действительно кипели страсти. Рауф, выглядевший в своем темно-синем костюме как модель из журнала, пытался отобрать у Хады ее сумочку-кастет.

– Хада, это общественное мероприятие, а не разборка в Бронксе! – возмущался Рауф. – Зачем тебе там шипы?

– Чтобы ты не расслаблялся, когда полезешь ко мне с обнимашками под медляк, – Хада ловко увернулась и поправила свое ядовито-зеленое платье. – О, смотрите, выжившие в логове Лейлы спустились! Гюля, ты выглядишь как вдова миллиардера, которая только что столкнула его с лестницы. Мне нравится.

– А ты выглядишь как экологическая катастрофа, – парировала Гюля, обнимая подругу. – Рауф, сочувствую. Тебе придется весь вечер объяснять людям, что это платье не светится в темноте из-за радиации.

– Я уже привык к роли ликвидатора последствий ее характера, – Рауф усмехнулся и притянул Хаду к себе, на что та лишь фыркнула, но не отстранилась. – Ну что, поехали? Покажем этой школе, что такое настоящий стиль и неконтролируемая агрессия.

Школьный зал был украшен золотыми шарами и гирляндами — дешево и претенциозно, как раз в духе их учебного заведения. У входа их ждала «вишенка на торте». Марьям, одетая в пышное розовое платье, напоминающее огромный зефир, стояла в окружении свиты и активно делала селфи.

– О боже, – Хада прикрыла глаза рукой. – Моя сетчатка горит. Кто-нибудь, скажите ей, что выпускной — это не кастинг на роль принцессы в детском саду.

– Марьям! – Гюля звонко окликнула девушку, проходя мимо. – Потрясающее платье. Скажи, а кукла, с которой его сняли, сильно плакала? Или ты просто распотрошила склад старых штор в актовом зале?

Марьям поперхнулась воздухом, ее лицо приобрело оттенок, конкурирующий с платьем Хады.

– Гюля, ты как всегда... желчная! – пропищала она, глядя на Исмаила. – Исмаил, неужели ты позволишь ей так говорить в такой важный вечер? Я ведь подготовила прощальную речь о дружбе и любви...

– Марьям, если твоя речь будет такой же длинной, как твой список неудачных попыток привлечь мое внимание, мы все умрем от старости прямо здесь, – Исмаил даже не замедлил шаг, крепко сжимая руку Гюли. – Удачи с зефиром. Не подходи близко к свечам, синтетика быстро плавится.

Рауф и Хада, проходя мимо, синхронно заржали, оставляя Марьям в состоянии тихой ярости.

Вечер шел своим чередом. Были скучные речи директора, вручение аттестатов и неловкие танцы. Гюля и Хада оккупировали стол с закусками, методично уничтожая тарталетки и комментируя наряды одноклассниц.

– Смотри, – Хада кивнула в сторону сцены, – Эмир пришел. Опять в своем белом костюме. Он реально думает, что он принц на белом коне?

– Скорее, конь в белом костюме, – Гюля усмехнулась, заметив, как Исмаил, стоявший неподалеку с Рауфом, мгновенно напрягся. – Исмаил, дыши глубже. Если ты сейчас сломаешь стакан, нам придется платить за аренду зала.

– Я просто не понимаю, почему он до сих пор дышит со мной одним воздухом, – проворчал Исмаил, подходя к ним. – Он только что спросил Рауфа, можно ли пригласить тебя на танец.

– И что ответил Рауф? – Хада с интересом посмотрела на своего парня.

– Я ответил, что страховка Рауфа не покрывает челюстно-лицевую хирургию для третьих лиц, – Рауф невозмутимо поправил галстук. – Так что Эмир сейчас занят тем, что пытается слиться с фоном.

– Молодцы, мальчики, – Гюля похлопала Исмаила по щеке. – Дрессировка проходит успешно.

Музыка сменилась на медленную и тягучую. Свет в зале приглушили, и на потолке закружились блики от диско-шара.

– Ненавижу медляки, – пробормотала Хада, но когда Рауф протянул ей руку, она, закатив глаза, вложила свою ладонь в его. – Только попробуй наступить мне на ногу, Рауф. Я применю кастет.

– Я буду осторожен, фурия моя, – он увел ее в центр зала.

Исмаил молча смотрел на Гюлю. В его глазах больше не было ярости — только странное, непривычное спокойствие и та самая глубина, которая всегда пугала ее больше всего.

– Потанцуешь со мной? – спросил он, и в его голосе не было приказа. Только просьба.

– Исмаил, ты же знаешь, я не танцую. Это слишком... ванильно.

– Один раз, Гюля. В честь того, что мы выжили и не убили друг друга за эти годы.

Она вздохнула, делая вид, что делает ему одолжение, и шагнула в его объятия. Его руки легли ей на талию, а она положила ладони ему на плечи, чувствуя под пальцами дорогую ткань пиджака и твердые мышцы.

Они двигались в такт музыке, почти не касаясь пола. Вокруг них кружились пары, слышался смех, но здесь, в их маленьком пузыре, было тихо.

– Знаешь, – прошептал Исмаил ей на ухо, – когда мы только познакомились, я думал, что ты — самое невыносимое существо на планете. Твой язык... я хотел его отрезать.

– А сейчас? – Она подняла на него взгляд, и в нем не было привычного сарказма. Только стеклянный блеск отраженных огней.

– А сейчас я понимаю, что без этого яда я просто не смогу дышать. Ты — моя личная доза токсина, Гюля. И я официально заявляю, что у меня зависимость.

– Ты такой романтик, Исмаил, – она слабо улыбнулась. – Сравнить девушку с ядом — это высший пилотаж. Марьям бы сейчас разрыдалась от счастья.

– К черту Марьям, – он остановился, игнорируя музыку. – Гюля, я серьезно. Мы уезжаем в разные города на учебу, но ты же понимаешь, что это ничего не меняет?

– О, ты собираешься установить на меня GPS-трекер? – Она попыталась вернуть себе привычный тон, но голос подвел.

– Нет. Я просто собираюсь приезжать к тебе каждые выходные. И горе тому первокурснику, который решит, что ты свободна. Я буду твоей тенью, Гюля. Твоим самым страшным кошмаром и самой надежной защитой.

– Собственник, – выдохнула она, прижимаясь лбом к его подбородку. – Ладно. Я согласна. Но при одном условии.

– Каком?

– Если ты когда-нибудь станешь скучным и перестанешь со мной спорить, я тебя брошу. Мне нужен достойный противник, а не послушный пес.

– Обещаю бесить тебя до конца наших дней, – он улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней из всех, что она видела.

Они вышли на школьный балкон, подальше от шума и духоты зала. Ночной воздух был свежим, пахло дождем и скошенной травой. Вдалеке гремели первые залпы праздничного салюта.

Хада и Рауф уже были там. Они сидели на перилах, разделяя на двоих бутылку украденного из учительской шампанского.

– О, дезертиры прибыли! – Хада подняла пластиковый стаканчик. – За окончание срока заключения! Девочки, мы это сделали. Мы не стали «пикми», не вышли замуж за физрука и сохранили свой ядовитый потенциал в первозданном виде.

– За нас, – Гюля взяла стакан у Рауфа и сделала глоток. – И за то, чтобы в университете нам попались такие же идиоты, как эти двое. Потому что нормальные люди с нами просто не справятся.

– Эй! – обиженно воскликнул Рауф. – Я не идиот, я просто человек с очень высоким болевым порогом и железным терпением.

– Одно и то же, – отрезала Хада, целуя его в щеку.

Салют расцвел в небе огромными золотыми хризантемами. Огни отражались в окнах школы, в глазах учителей, которые вышли на крыльцо, и в лицах выпускников.

Гюля чувствовала, как рука Исмаила собственнически сжимает ее талию. Она знала, что впереди их ждет много ссор, ревности, битой посуды и едких комментариев. Она знала, что их отношения никогда не будут «нормальными» в общепринятом смысле. Но, глядя на то, как Исмаил смотрит на нее — с обожанием, смешанным с готовностью пойти за нее на войну, — она понимала: это и есть ее идеальный финал.

– Исмаил? – позвала она, глядя на гаснущие искры в небе.

– Что, змея моя?

– Я тебя ненавижу.

– Я знаю, – он притянул ее к себе для последнего поцелуя в этой школе. – Я тебя тоже. Больше всех на свете.

Хада и Рауф на заднем плане синхронно издали звук «фу-у-у», но через секунду сами рассмеялись.

Школьные годы закончились. Впереди была целая жизнь, полная новых жертв для их буллинга, новых поводов для сарказма и, самое главное, — друг друга. И это было лучшее, что могло с ними случиться.

– Ну что, – Хада спрыгнула с перил, поправляя платье. – Идем доедать торт, пока Марьям не выплакала в него все свои розовые слезы?

– Идем, – Гюля взяла Исмаила за руку. – У меня как раз осталось пара неиспользованных шуток про ее прическу.

Они вошли обратно в зал — четыре самых невыносимых, красивых и счастливых человека в этой школе. И все расступались перед ними, потому что знали: этот яд — не для всех. Этот яд — только для своих.