Ненавистная жизнь
Стеклянные осколки тишины
Ночь в доме семьи Миллер никогда не была по-настоящему тихой. Она была наполнена тяжелым, осязаемым ожиданием — будто сами стены прислушивались к каждому вздоху, готовые осудить за неправильную интонацию или слишком громкий шаг. Лиам сидел на полу детской, прислонившись спиной к холодной стене. Ноги затекли, но он не шевелился. В слабом свете ночника колыбель казалась алтарем, на котором была принесена в жертву его жизнь.
Младенец — Ноа, как его окрестили родители, не спрашивая мнения «отца» — завозился во сне. Лиам зажмурился. Он чувствовал, как в груди снова начинает пульсировать тупая боль. Физиология омеги была предательски сильной: тело, вопреки разуму, готовилось кормить, защищать, согревать. Но внутри Лиама всё выгорело. Там осталась только серая пустыня, присыпанная пеплом.
Скрипнула половица в коридоре. Лиам мгновенно подобрался, вжимаясь в стену. Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула Сара. Его старшая сестра всегда была самой прилежной из них. Она пела в церковном хоре, знала все псалмы наизусть и смотрела на Лиама так, словно он был заразным больным.
– Ты всё еще здесь? – прошептала она, подходя к колыбели. – Мама сказала, что ты должен следить за ним.
– Я и слежу, – глухо ответил Лиам.
Сара наклонилась над ребенком, и её лицо смягчилось. Эта нежность ударила Лиама под дых сильнее, чем любой кулак Итана.
– Он такой красивый, Лиам. Посмотри, какие у него кулачки. Папа говорит, что из него вырастет великий человек. Альфа, который искупит позор нашего рода.
– Искупит позор? – Лиам медленно поднялся, опираясь на стену. – Ты говоришь о нем так, будто он — это проект по очистке репутации. А что насчет меня, Сара? Я всё еще здесь. Я не исчез.
Сестра выпрямилась, и её взгляд снова стал холодным и отстраненным.
– Ты сам выбрал свой путь, Лиам. Бог дает испытания тем, кто может их вынести. Но ты только жалуешься. Ты даже не пытаешься полюбить его.
– Полюбить? – Лиам издал короткий, похожий на лай смешок. – Полюбить напоминание о том, как меня ломали на куски? Ты хоть понимаешь, что ты говоришь?
– Я понимаю, что ты эгоист, – отрезала Сара. – Ты думаешь только о своей боли, в то время как вся семья страдает из-за тебя. Итан не может привести друзей домой. Отец перестал общаться с дьяконом. Мы все несем твой крест.
Она развернулась и вышла, плотно закрыв дверь. Лиам остался стоять в темноте, сжимая кулаки. «Ваш крест?» — хотелось закричать ему. — «Это я задыхался под их весом! Это я чувствую, как моё тело больше мне не принадлежит!»
Утро наступило слишком быстро. Серый рассвет просочился сквозь занавески, окрашивая комнату в мертвенные тона. Лиам механически переодел младенца, стараясь не смотреть на его кожу, не вдыхать его запах. Каждый контакт вызывал у него мелкую дрожь. Когда он спустился на кухню, там уже сидели братья.
Итан и Калеб завтракали в молчании. Калеб, средний брат, обычно был тише Итана, но его молчание было не менее тяжелым. Он просто игнорировал Лиама, словно того не существовало.
– Твой завтрак на столе, – бросила мать, не оборачиваясь от плиты. – И не забудь взять сумку. Сегодня у вас контрольная по математике.
– Я не хочу идти, – Лиам замер у порога. – Мама, пожалуйста. Всего один день. Я плохо себя чувствую.
Итан громко поставил кружку на стол.
– Конечно, ты плохо себя чувствуешь. Мамочке нужно отдохнуть? Или ты боишься, что Марк снова спросит, не нужно ли тебе купить новые прокладки?
– Замолчи, Итан, – устало произнес отец, входя в кухню. – Лиам, ты пойдешь в школу. Это не обсуждается. Твоё образование — единственное, что может хоть как-то оправдать твоё существование в будущем. Если ты не сможешь стать достойным омегой, ты хотя бы должен быть полезным.
Лиам сглотнул ком, стоявший в горле. «Полезным». Как племенной скот или инструмент. Он взял сумку и вышел из дома, даже не притронувшись к еде.
Школьный автобус был клеткой на колесах. Лиам забился на самое последнее сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он видел, как другие дети смеются, обмениваются шутками, спорят о видеоиграх. У них была жизнь. У него был только страх и постоянная, изнуряющая усталость.
Когда он вошел в вестибюль школы, шепот начался почти сразу.
– Смотрите, идет «Святой Лиам».
– Говорят, его родители держат ребенка в подвале, чтобы не позориться.
– Да нет, он сам его кормит. Видели, как у него рубашка промокла на прошлой неделе? Фу, мерзость.
Лиам шел, глядя в пол. Его стратегия «стать невидимкой» не работала. Он был слишком ярким пятном на сером фоне школьных будней. Позором, который все хотели рассмотреть поближе.
На перемене его зажали в углу библиотеки. Марк и его свита были здесь как по расписанию.
– Эй, Лиам, – Марк положил тяжелую руку ему на плечо. – Мы тут спорили. Твой щенок... он уже начал пахнуть? У альф запах проявляется рано. Наверное, пахнет как один из нас, а?
Лиам попытался сбросить руку, но Марк сжал пальцы сильнее, до боли впиваясь в плечо.
– Отстань от меня, Марк.
– О, мы еще не закончили. Знаешь, мой отец говорит, что такие, как ты — это мусор. Но мусор тоже может быть забавным. Покажи нам свой живот. Говорят, после родов у омег остаются такие уродливые растяжки.
Окружающие парни загоготали. Лиам почувствовал, как паника ледяной волной накрывает его с головой. Он рванулся в сторону, но его толкнули обратно.
– Ну же, не ломайся! Ты же не стеснялся в том переулке!
– Я... я не... – голос Лиама сорвался.
В этот момент в библиотеку вошел учитель химии, мистер Харрис. Парни тут же отпрянули от Лиама, принимая непринужденный вид.
– Что здесь происходит? – строго спросил учитель.
– Ничего, сэр, – улыбнулся Марк своей самой обаятельной улыбкой альфы. – Просто обсуждали проект по биологии. Лиам нам очень помогает.
Мистер Харрис посмотрел на бледного, дрожащего Лиама, затем на Марка. В его глазах не было сочувствия — только раздражение. Лиам был проблемой. Проблемой, которая портила статистику школы и вызывала неудобные вопросы у школьного совета.
– Возвращайтесь в классы, – бросил учитель. – Лиам, зайди в учительскую после уроков. Директор хочет с тобой поговорить.
Сердце Лиама упало. Разговор с директором никогда не предвещал ничего хорошего.
Весь оставшийся день прошел как в тумане. На уроках он не мог сосредоточиться, буквы расплывались перед глазами. В голове набатом била одна и та же мысль: «Я не справлюсь. Я больше не могу».
В кабинете директора пахло дорогим табаком и старой кожей. Мистер Блэквуд, грузный мужчина с седыми висками, смотрел на Лиама с плохо скрываемым отвращением.
– Лиам, – начал он, складывая руки на столе. – Мы получили несколько жалоб от родителей других учеников.
– Жалоб? – Лиам поднял голову. – На что?
– На твоё присутствие здесь. Родители обеспокоены тем, что твоя... ситуация... плохо влияет на моральный климат в школе. Ты стал отвлекающим фактором. Кроме того, твоя успеваемость катастрофически упала.
– Это потому что они издеваются надо мной! – выкрикнул Лиам. – Они не дают мне прохода!
Директор вздохнул, словно объяснял прописные истины неразумному ребенку.
– Лиам, мы должны смотреть на вещи реально. Ты — омега, у которого уже есть ребенок в четырнадцать лет. Это факт. И этот факт вызывает определенную реакцию. Мы не можем наказывать всю школу за то, что они реагируют на твой образ жизни.
– Мой образ жизни?! – Лиам вскочил со стула. – Меня изнасиловали!
– Следи за языком, – холодно оборвал его Блэквуд. – В этой школе мы придерживаемся традиционных ценностей. Твои родители — уважаемые люди, и только из уважения к ним я еще не поставил вопрос о твоем отчислении. Но я предлагаю тебе перейти на вечернюю форму обучения. Или закончить год экстерном, если твои способности это позволят. Твоё присутствие здесь нежелательно.
Лиам стоял, тяжело дыша. Вечерняя форма? Это значило, что он будет заперт дома еще больше. Это значило, что его родители победили.
– Я поговорю с родителями, – прошептал он, едва сдерживая слезы.
– Вот и славно. Можешь идти.
Выйдя из школы, Лиам не пошел на остановку автобуса. Он пошел в сторону старого парка, где деревья стояли голыми и черными, словно обугленные скелеты. Он шел долго, пока ноги не начали болеть, а легкие не стало жечь от холодного воздуха.
Он сел на скамейку у замерзшего пруда. Мысли в голове крутились, как испуганные птицы. Домой нельзя — там отец с его молитвами и мать с её ледяным молчанием. В школу нельзя — там Марк и его жестокость. Мир сжался до размеров этой скамейки.
Он достал из кармана телефон. Ни одного сообщения от друзей. У него больше не было друзей. Бывшие подруги-омеги боялись с ним общаться, чтобы не «запачкаться», а беты просто отводили глаза.
Вдруг телефон завибрировал. Звонила мать. Лиам смотрел на экран, пока вызов не сбросился. Затем пришло сообщение: «Ребенок плачет. Твое молоко в холодильнике закончилось. Живо домой. Отец в ярости».
Лиам почувствовал, как внутри что-то надломилось. Этот тонкий, едва слышный звук ломающейся души. Он не пойдет домой. Не сегодня.
Он встал и направился к мосту через реку, которая протекала на окраине города. Вода внизу была темной и быстрой. Лиам перелез через перила, чувствуя, как ветер бьет в лицо.
– Эй! – раздался резкий голос позади.
Лиам вздрогнул и едва не сорвался. Он обернулся. На дорожке стоял парень, чуть старше его. На нем была поношенная кожаная куртка, а в глазах читалось что-то, чего Лиам давно не видел у окружающих — искреннее беспокойство, смешанное с любопытством.
– Ты что, всерьез решил искупаться? – парень сделал шаг ближе, медленно, как к напуганному зверю. – Вода сейчас не очень, честно скажу. Градусов пять, не больше.
– Уходи, – прошептал Лиам. – Тебе-то что?
– Да так, просто мимо проходил. Я Ноа, кстати. Иронично, да? Имя как у того парня с ковчегом, а я ненавижу воду.
Лиам замер. Ноа. Так звали его сына. Это имя обожгло его.
– Уходи, – повторил он громче. – Ты не понимаешь.
– Ну, просвети меня, – Ноа подошел еще ближе и оперся на перила рядом, не пытаясь его схватить. – Я омега, как и ты. И я вижу этот взгляд. Взгляд «я-хочу-чтобы-всё-просто-заткнулось». Угадал?
Лиам посмотрел на него. От парня пахло странно — костром, дождем и чем-то острым, совсем не так, как пахли омеги в его окружении. В его запахе не было слабости.
– У меня есть ребенок, – внезапно для самого себя сказал Лиам. – Мне четырнадцать, и у меня есть альфа-младенец, которого я ненавижу. И семья, которая считает меня шлюхой. И школа, которая хочет меня вышвырнуть. Теперь ты понимаешь?
Ноа молчал несколько секунд, глядя на темную воду.
– Понимаю, – тихо ответил он. – Мой отец пытался продать меня своему партнеру по бизнесу, когда мне было двенадцать. Сказал, что это «выгодная сделка для семьи». Я сбежал. Живу в приюте на другом конце города. Это дерьмово, Лиам. Мир — это вообще довольно дерьмовое место, особенно для таких, как мы.
– Так зачем ты меня останавливаешь? – Лиам всхлипнул, слезы наконец покатились по щекам. – Если всё так плохо, зачем продолжать?
– Потому что, если ты прыгнешь, они победят, – Ноа повернулся к нему, и его глаза блеснули в сумерках. – Твой отец, твоя мать, те уроды из школы... они все получат то, чего хотят. Ты исчезнешь, и их «проблема» решится. Ты хочешь сделать им такой подарок?
Лиам замер. Эта мысль никогда не приходила ему в голову. Он всегда думал о смерти как о побеге, но Ноа прав — это будет их победа. Его похоронят, скажут пару лицемерных слов о «заблудшей душе» и вздохнут с облегчением.
– Я не знаю, что делать, – Лиам опустил голову, плечи его затряслись от рыданий.
– Для начала — перелезь обратно, – Ноа протянул руку. – Я знаю одно место. Там нет молитв и нет альф, которые считают нас своей собственностью. Просто место, где можно переждать бурю.
Лиам посмотрел на протянутую руку. Она была мозолистой, с обкусанными ногтями, но она была честной. Впервые за долгое время кто-то предлагал ему помощь, не требуя ничего взамен и не читая нотаций.
Медленно, дрожащими руками, Лиам ухватился за перила и перелез назад. Ноги подкосились, и он опустился на асфальт. Ноа сел рядом, набрасывая на его плечи свою куртку.
– Ты не обязан любить этого ребенка, Лиам, – негромко сказал Ноа. – И ты не обязан прощать тех, кто это с тобой сделал. Но ты обязан себе — выжить. Просто чтобы увидеть, как они все ошибались.
Лиам кутался в куртку, которая пахла чужой, но такой желанной свободой. Он знал, что ему всё равно придется вернуться домой сегодня. Знал, что завтра будет новый раунд боли. Но что-то изменилось. В сером пепле его души вспыхнула крошечная, едва заметная искра.
– Как ты справляешься? – спросил Лиам, вытирая лицо рукавом.
– Я просто напоминаю себе, что я — это не то, что со мной случилось, – ответил Ноа. – Я — это то, что я решил делать дальше.
Они сидели на мосту, пока город зажигал огни. Лиам смотрел на свои руки — тонкие, детские руки, которые были вынуждены держать слишком тяжелую ношу. Он еще не знал, как будет бороться. Он не знал, как посмотрит в глаза отцу. Но когда он встал, его взгляд был чуть более сфокусированным, чем утром.
– Спасибо, – прошептал он.
– Не за что, – Ноа поднялся следом. – Запиши мой номер. Если станет совсем хреново — звони. Я серьезно.
Когда Лиам подошел к своему дому, он увидел в окне силуэт отца. Сердце привычно сжалось от страха, но теперь к нему примешалось новое чувство. Холодная, острая ярость.
Он вошел в дом. Плач младенца раздался сверху, как только хлопнула дверь.
– Где ты был?! – отец стоял посреди гостиной, его лицо покраснело от гнева. – Ты понимаешь, что ты натворил? Мать с ног сбилась!
Лиам не опустил голову. Он смотрел прямо в глаза человеку, который называл себя его защитником, но стал его тюремщиком.
– Я гулял, – спокойно ответил он.
– Ты гулял? – отец шагнул к нему, занося руку для удара. – Ты, ничтожное создание, смеешь так отвечать?
Лиам не зажмурился.
– Ударь меня, – сказал он ровным голосом. – Ударь, и я завтра же пойду в полицию. И в школу. И расскажу всем, что наш «святой» дом — это тюрьма. Директор Блэквуд очень расстроится, если узнает, что его любимый прихожанин избивает омегу после родов.
Рука отца замерла в воздухе. В его глазах отразилось замешательство, сменившееся яростью, но он не ударил. Лиам увидел это — мгновение слабости, трещину в броне.
– Ты... ты одержим, – прошипел отец, опуская руку. – Дьявол говорит твоими устами.
– Нет, папа. Это говорю я. И я иду спать.
Лиам прошел мимо него, чувствуя, как внутри всё дрожит от адреналина. Он поднялся в детскую. Ноа (младенец) кричал, надрываясь. Мать пыталась сунуть ему бутылочку, но он отталкивал её.
– Возьми его, – устало сказала она. – Он чувствует тебя. Он не успокоится без твоего запаха.
Лиам подошел и взял сверток. Ребенок мгновенно затих, вцепившись крошечными пальцами в его рубашку. Лиам посмотрел на это маленькое существо. Он всё еще не любил его. Он всё еще видел в нем свою трагедию. Но теперь он видел и другое.
Этот ребенок был таким же заложником этой семьи, как и он сам. Его уже определили в «герои» и «искупители», не спрашивая, кем он хочет быть.
– Мы оба здесь в ловушке, да? – прошептал Лиам, когда мать вышла из комнаты.
Он сел в кресло-качалку, прижимая ребенка к себе. Не из нежности, а из какого-то странного, горького чувства солидарности.
Этой ночью Лиам впервые за долгое время не молился. Он просто смотрел в окно на далекие огни города и думал о Ноа с моста. О том, что где-то там есть другой мир. И что, возможно, когда-нибудь он найдет в себе силы до него дойти.
А пока он будет жить. Вопреки их молитвам, вопреки их ненависти. Просто потому, что это была его единственная настоящая месть.