Ненавистная жизнь
Колыбельная для маленького зверя
Год не прошел — он просочился сквозь пальцы Лиама липким, тягучим сиропом, оставляя после себя привкус железа и дешевого стирального порошка. В пятнадцать лет Лиам научился спать с открытыми глазами и отключать сознание, когда чьи-то руки — будь то мать, проверяющая чистоту его помыслов, или Марк, всё еще зажимающий его в школьных тупиках — касались его кожи.
Лиам стоял у окна в детской, наблюдая, как первый снег ложится на серый асфальт. Внизу, в манеже, возился годовалый Томас — имя «Ноа» Лиам отказался произносить вслух, и после долгих скандалов отец милостиво разрешил сменить его на более традиционное.
Маленький альфа уже пытался ходить. Он был крепким, шумным и пугающе похожим на тех, кого Лиам видел в своих кошмарах. Те же широкие скулы, тот же упрямый разворот плеч. Томас не плакал, он требовал. И это требование — вечное, сосущее — выпивало из Лиама последние силы.
– Лиам! – голос матери донесся снизу, как удар хлыста. – Собирайся! Мы опаздываем на вечернее служение.
Лиам не шелохнулся. Он смотрел, как Томас ухватился за перила манежа и, кряхтя, поднялся на ноги. Малыш посмотрел на него своими ясными, почти прозрачными глазами и издал радостный звук, похожий на короткое рычание.
– Я ненавижу тебя, – прошептал Лиам, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Ненавижу за то, что ты существуешь. Ненавижу за то, что ты — это я, вывернутый наизнанку.
Ребенок в ответ лишь пустил пузырь и плюхнулся обратно на мягкий коврик. Ему было всё равно. Он был альфой. Мир уже принадлежал ему по праву рождения, в то время как Лиам был лишь тенью, приставленной к его колыбели.
Дверь распахнулась. Сара, теперь уже выпускница, одетая в строгое темно-синее платье, вошла в комнату с выражением привычного недовольства.
– Ты еще не одет? Отец уже в машине. Он не будет ждать, Лиам.
– Я не пойду, – Лиам медленно обернулся. За год он стал еще бледнее, а его запах омеги, подавленный блокаторами, которые он втайне покупал на деньги, украденные из церковной кружки, стал почти неощутимым.
– Что значит «не пойду»? – Сара подошла к нему, её глаза сузились. – Сегодня годовщина твоего... очищения. Пастор подготовил специальную проповедь о блудных детях.
– Очищения? – Лиам горько усмехнулся. – Ты имеешь в виду годовщину того дня, когда вы окончательно заперли меня в этом склепе? Передай пастору, что я уже достаточно «очистился». До костей.
Сара сделала шаг вперед и отвесила ему звонкую пощечину. Лиам даже не вздрогнул. Его лицо просто повернулось в сторону, а на бледной щеке начал расцветать красный след.
– Ты неблагодарный щенок, – прошипела она. – Мы сохранили тебе жизнь. Мы воспитываем твоего бастарда как законного члена семьи. А ты смеешь...
– Уходи, Сара, – Лиам посмотрел на неё пустыми глазами. – Уходи, пока я не рассказал отцу, что видела в твоем телефоне переписку с тем парнем из соседнего городка. Тем, который не из нашей общины.
Сестра побледнела. Её рука, занесенная для второго удара, бессильно опустилась.
– Ты... ты не посмеешь.
– Попробуй меня, – Лиам снова отвернулся к окну. – Мне больше нечего терять. А тебе есть.
Когда дверь за сестрой захлопнулась, Лиам почувствовал, как его бьет мелкая дрожь. Он медленно опустился на пол, обхватив колени руками. Томас в манеже затих, наблюдая за ним.
Через десять минут внизу взревел мотор отцовского пикапа. Семья уехала, оставив его одного с ребенком и тишиной, которая давила на уши.
Лиам достал из-под матраса старый, поцарапанный телефон. Один контакт. Одно имя, которое он хранил как оберег.
– Ноа? – голос Лиама сорвался, когда на том конце подняли трубку.
– Хей, малый, – раздался знакомый, чуть хриплый голос. – Я уж думал, ты про меня забыл. Как ты?
– Они уехали. У меня есть два часа.
– Я буду у задней калитки через пятнадцать минут. Ты собрался?
– Почти. Ноа... я не могу его оставить. Мать сказала, если я уйду, они отдадут его в приют для «трудных» альф. Они сломают его так же, как ломали меня.
На том конце повисла тишина. Лиам слышал шум улицы, какой-то далекий смех.
– Ты же ненавидишь его, Лиам. Ты сам мне говорил.
– Ненавижу, – Лиам посмотрел на Томаса, который теперь мирно сосал палец, глядя в потолок. – Но он — единственное, что у меня осталось от самого себя. Если я оставлю его здесь, они победят. Снова.
– Ладно, – вздохнул Ноа. – Бери мелкого. Но учти, с ним будет в десять раз сложнее.
– Я знаю.
Лиам вскочил. Движения его были лихорадочными, но точными. Он схватил заранее собранный рюкзак: сменная одежда, немного денег, документы, которые он выкрал из сейфа отца месяц назад, и запас смеси для Томаса.
Он подошел к манежу и поднял ребенка на руки. Томас был тяжелым, он пах молоком и чем-то мускусным — запахом силы, который всегда вызывал у Лиама тошноту. Но сейчас, прижимая его к груди, Лиам почувствовал не только отвращение, но и странную, дикую решимость.
– Мы уходим, маленький зверь, – прошептал он, накидывая на ребенка теплое одеяло. – В мир, где нет молитв, которые звучат как проклятия.
Он вышел через заднюю дверь, стараясь не скрипеть ступенями. Холодный воздух обжег легкие, но это была долгожданная свежесть. У калитки стоял старый, видавший виды фургон. Ноа прислонился к дверце, пуская изо рта пар. За год он стал еще шире в плечах, а его взгляд приобрел ту уверенность, которой Лиаму так не хватало.
– Садись быстрее, пока соседи не вылезли, – Ноа открыл дверь.
Лиам залез внутрь, прижимая Томаса к себе. В фургоне пахло бензином, старой кожей и свободой.
– Ты уверен? – Ноа посмотрел на него в зеркало заднего вида. – Назад дороги не будет. Твой отец поднимет на ноги всю полицию штата.
– Пусть поднимает, – Лиам смотрел, как их дом — этот памятник его боли — удаляется в сумерках. – Он ищет грешника, которого можно наказать. А я больше не хочу быть его жертвой.
– А мелкий? – Ноа кивнул на спящего ребенка. – Что ты будешь с ним делать?
Лиам посмотрел на Томаса. Ребенок спал, уткнувшись носом в его куртку. Впервые за год Лиам не почувствовал желания оттолкнуть его.
– Я научу его быть человеком, – тихо сказал Лиам. – А не альфой, которого они хотят из него вырастить.
Фургон выехал на шоссе, вливаясь в поток огней. Лиам закрыл глаза. Впереди была неизвестность, холод и, возможно, голод. Но когда он вдыхал морозный воздух, проникающий сквозь щель в окне, он впервые за пятнадцать лет чувствовал, что его легкие раскрываются полностью.
***
Прошло три часа. Они были уже далеко за пределами округа, когда Ноа свернул на заправку.
– Нам нужно сменить номера, – сказал он, выходя из машины. – Посиди с ним, я быстро.
Лиам остался в полумраке салона. Томас проснулся и теперь тихо кряхтел, разглядывая незнакомую обстановку. Лиам достал бутылочку и протянул её ребенку. Маленькие пальцы обхватили его руку.
– Знаешь, – прошептал Лиам, глядя в глаза сыну. – Тебя назвали в честь апостола, который не верил. Это хорошее имя. Никогда не верь им на слово, Томас. Особенно когда они говорят, что любят тебя ради твоего же блага.
Ребенок внезапно улыбнулся — беззубо и открыто. Это не была улыбка хищника или альфы. Это была улыбка ребенка, который просто рад видеть своего родителя.
Лиам почувствовал, как в горле встал ком. Год он строил вокруг своего сердца ледяную стену, надеясь, что ненависть защитит его от новой боли. Но сейчас, в этом грязном фургоне на ночном шоссе, стена дала трещину.
Он прижал Томаса к себе, зарываясь носом в его мягкие волосы.
– Я всё еще ненавижу то, как ты появился, – прошептал он, и первая слеза упала на одеяло. – Но я не позволю им сделать с тобой то же самое. Мы будем другими.
Ноа вернулся, отряхивая руки от снега. Он сел за руль и посмотрел на Лиама.
– У нас есть место в Орегоне. Приют для таких, как мы. Там не спрашивают имен и не смотрят на шрамы.
– Поехали, – ответил Лиам, вытирая лицо.
Машина тронулась с места. Лиам смотрел в окно на пролетающие мимо деревья. Он знал, что его семья сейчас стоит в церкви, склонив головы в притворной скорби. Он знал, что завтра его имя будет осквернено на всех углах их маленького городка.
Но ему было всё равно.
В пятнадцать лет Лиам Миллер перестал быть жертвой. Он не стал «святым омегой» или «падшим грешником». Он стал отцом, который вез своего сына в неизвестность, вооруженный лишь надеждой и старой курткой друга.
– Ты слышишь? – Ноа включил радио, и по салону разлилась тихая, спокойная мелодия.
– Что? – спросил Лиам.
– Тишину. Больше никто не орет на тебя, малый.
Лиам улыбнулся. Это была слабая, болезненная улыбка, но она была настоящей. Он закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Томаса.
Дорога уходила в бесконечность, смывая пепел прошлого. Впереди был Орегон, впереди была жизнь, которую он вырвал из рук судьбы зубами. И впервые за долгое время Лиаму не хотелось, чтобы этот день заканчивался.
– Мы справимся, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Ноа.
– Обязательно, – отозвался тот, переключая передачу. – У нас просто нет другого выбора.
Фургон растворился в ночной мгле, увозя двух омег и одного маленького альфу туда, где звезды светили одинаково для всех, независимо от их природы и грехов. Лиам заснул, и в этом сне больше не было грязных переулков и запаха ладана. Только шум ветра и тепло маленького существа, которое, вопреки всему, стало его единственным якорем в этом штормовом мире.