← Назад к обзору

ненавижу, но люблю

Корица, пластырь и другие способы признания в любви

Утро пятницы пахло для Иси не только предвкушением выходных, но и стойким ароматом аптечной мази. Он стоял у главного входа, нервно перебирая лямки рюкзака, и то и дело поглядывал на массивные дубовые двери школы. В руках он сжимал бумажный пакет — ритуал с булкой стал чем-то вроде священнодействия, без которого день официально не мог считаться открытым.

Гюля появилась за десять минут до звонка. Она шла медленно, с высоко поднятой головой, несмотря на то что на ее аккуратном носу красовался широкий бежевый пластырь. В солнечных очках, скрывающих последствия вчерашнего «игрового момента», она выглядела как опальная кинодива, решившая почтить своим присутствием провинциальную школу.

– О, смотрите-ка, наш штатный киллер всё еще на свободе, – произнесла она, поравнявшись с Иси. – Я думала, тебя уже этапировали в колонию для особо одаренных спортсменов.

– Доброе утро, Гюля. – Иси невольно улыбнулся, рассматривая пластырь. – Вижу, мой подарок нашел своего адресата. Тебе идет. Придает образу некую... криминальную романтику.

– Это не романтика, Иси, это производственная травма, – она стянула очки на макушку, и он увидел, что вокруг пластыря всё же расплылась легкая желтизна. – Из-за тебя я теперь похожа на побитого воробья. Мои селфи за последние сутки упали в охватах на сорок процентов. Ты хоть понимаешь масштаб трагедии?

– Держи свою компенсацию, – он протянул ей пакет. – Сегодня с двойной порцией глазури. Специально просил тетю Люсю из пекарни, чтобы она бухнула туда сахара столько, сколько в тебе яда.

Гюля заглянула в пакет, и ее ноздри (насколько позволял пластырь) трепетно дрогнули. Она быстро спрятала выпечку в сумку и снова нацепила очки.

– Пытаешься задобрить жертву перед тем, как окончательно ее добить? – Она сделала шаг к дверям, но Иси преградил ей путь.

– Я вчера привез пиццу, как и обещал. Ты съела три куска, Гюля. И даже не сказала «спасибо».

– «Спасибо» — это для слабаков и Марьям, – отрезала она, пытаясь обойти его слева. – Я оказала тебе честь, позволив своему организму переварить эти углеводы в твоем присутствии. Считай, что мы квиты за мой нос.

– Значит, перемирие закончено? – Иси наклонился к ней, понизив голос так, чтобы проходящие мимо школьники не слышали их разговора. – И в коридорах мы снова злейшие враги?

– Мы никогда не переставали ими быть, – Гюля вдруг поправила ему воротник куртки, и это движение было таким неожиданно нежным, что Иси на секунду перестал дышать. – Просто теперь у меня есть официальный повод тебя ненавидеть. Физическое увечье — это серьезный аргумент в школьном совете.

– Ты же не... – он осекся, увидев бесенят в ее глазах.

– Нет, конечно. Я слишком ленива для бумажной волокиты. – Она похлопала его по щеке. – Но готовься, Супермен. Сегодня на литературе мы читаем «Ромео и Джульетту». Если ты вякнешь хоть одну шутку про балкон, я лично вылью твой кофе тебе на кроссовки.

Первые три урока прошли в режиме позиционной войны. На истории Гюля запустила в Иси бумажный самолетик, на крыле которого было написано: «Твои знания о Наполеоне такие же низкие, как мой рост, только без шансов на величие». Иси в ответ прислал ей смс: «Зато я не ношу пластырь как модный аксессуар. Псс, у тебя на макушке кошка в балетной пачке всё еще танцует?».

К большой перемене напряжение достигло апогея. В кафетерии было шумно, пахло жареной рыбой и сплетнями. Марьям сидела в окружении своих подруг, бросая на Иси полные скорби взгляды, но он их игнорировал. Его внимание было приковано к дальнему столику, где Гюля в одиночестве доедала свою булку, листая учебник.

– Свободно? – спросил Иси, опуская поднос напротив нее.

– Для тебя — всегда занято, – не поднимая глаз, ответила она. – Здесь зона, свободная от тестостерона и глупых вопросов.

– Слушай, Гюля, я тут подумал... – он сел, проигнорировав ее протест. – Насчет выходных.

– О нет, – она наконец закрыла книгу. – Только не говори, что ты хочешь пригласить меня на свидание. Я не переживу этого позора. Представь заголовки: «Королева сарказма пала жертвой футбольного мяча и дешевого обаяния».

– Это не свидание, – Иси нахмурился, хотя его уши начали розоветь. – У нас в субботу товарищеский матч в соседнем районе. Тренер сказал, что нам нужна группа поддержки. Настоящая, а не те девчонки с помпонами, которые путают офсайд с аутом.

– И ты зовешь меня? – Гюля приподняла бровь. – Чтобы я стояла на бровке и кричала «Иси, вперед, забей гол своей единственной извилиной»?

– Я зову тебя, потому что без твоих комментариев я играю вполсилы, – он вдруг посмотрел ей прямо в глаза, и его голос утратил привычную насмешливость. – Серьезно, Гюля. Твой яд — это мой лучший допинг. Когда ты на трибунах, я боюсь облажаться больше, чем проиграть финал кубка.

Гюля замерла с куском булки в руке. Она ожидала чего угодно: подкола, спора, даже очередной попытки флирта, но не этой обезоруживающей честности. Ее щит из иронии на мгновение дал трещину, и в образовавшуюся щель проскользнуло что-то теплое и пугающее.

– Ты сейчас... ты сейчас серьезно это сказал? – прошептала она.

– Абсолютно. – Иси подался вперед. – Приходи. Я даже разрешу тебе надеть мою запасную джерси. Ту самую, без розового банта.

– Слишком много чести, – Гюля быстро вернула себе самообладание, хотя ее щеки подозрительно порозовели. – Я приду. Но только для того, чтобы задокументировать твой очередной провал. И джерси я не надену. У меня есть своя одежда, которая не пахнет раздевалкой.

– Договорились, – улыбнулся Иси. – В два часа у стадиона.

– И не надейся, что я буду махать плакатом с твоим именем, – добавила она, собирая крошки со стола. – Максимум, на что ты можешь рассчитывать — это на средний палец, если ты снова промахнешься по воротам.

– Это будет лучшая поддержка, о которой я мог мечтать.

Остаток дня пролетел как в тумане. На литературе, как и обещала Гюля, они обсуждали Шекспира. Иси сидел на задней парте, пытаясь сосредоточиться на тексте, но его взгляд постоянно соскальзывал на затылок Гюли. Она что-то усердно записывала, иногда поправляя пластырь на носу, и Иси ловил себя на мысли, что этот нелепый кусок пластыря кажется ему самой трогательной вещью на свете.

Когда прозвенел последний звонок, он перехватил ее у выхода из школы.

– Гюля! Погоди.

Она обернулась, щурясь от яркого солнца.

– Что еще, Супермен? Забыл сказать, что я должна принести тебе воду и полотенце?

– Нет. – Он подошел ближе, оглядываясь по сторонам. Коридор быстро пустел. – Я просто хотел спросить... Твой нос. Он сильно болит?

Гюля вздохнула и сняла очки. Под ними виднелись тени усталости, но взгляд оставался острым.

– Ноет немного. Но терпимо. А что, совесть замучила?

– Замучила, – признался он. – Я вчера полвечера гуглил, как быстро свести синяки. Там советовали прикладывать сырое мясо, но я решил, что ты меня за это убьешь.

– Правильно решил. Я не декоративная собачка, чтобы меня кормить сырым фаршем. – Она сделала шаг к нему, и дистанция между ними снова сократилась до опасного минимума. – Знаешь, Иси... Ты иногда бываешь почти нормальным. Это пугает.

– Это побочный эффект от общения с тобой, – шепнул он, протягивая руку и осторожно касаясь края пластыря. – Гюля, насчет завтра...

– Никаких «насчет завтра», – она перехватила его руку, но не оттолкнула, а сплела свои пальцы с его. – Приходи и играй. А я буду сидеть на самом видном месте и критиковать каждое твое движение. Это наше соглашение.

– Наше соглашение, – повторил он, чувствуя, как по телу разливается странное спокойствие.

В этот момент из-за угла вышла Марьям. Увидев их — стоящих почти вплотную, со сплетенными руками и странными выражениями лиц — она издала звук, похожий на писк раздавленной игрушки, и пулей вылетела из школы.

– Кажется, у кого-то сегодня будет истерика в Инстаграме, – заметила Гюля, не выпуская его руки.

– Плевать, – ответил Иси. – Пусть пишет что хочет.

– Ого. – Гюля подняла на него взгляд. – Ты только что совершил социальное самоубийство, Иси. Твой фан-клуб этого не простит.

– Мой главный фан-клуб сейчас стоит передо мной с пластырем на носу. Остальные меня не волнуют.

Гюля молчала несколько секунд, а потом вдруг резко потянула его за воротник вниз. Поцелуй был коротким, со вкусом мятной жвачки и утренней корицы, но в нем было столько невысказанного, что у Иси зашумело в ушах.

– Иди тренируйся, – выдохнула она, отстраняясь. – И если ты завтра не забьешь хотя бы один гол, я лично приклею тебе такой же пластырь. Только на лоб. Чтобы все видели, кто здесь настоящий неудачник.

– Я забью два, – пообещал он, провожая ее взглядом.

Суббота встретила их пронизывающим ветром, но стадион был полон. Иси разминался на поле, постоянно оглядываясь на трибуны. Он увидел ее сразу. Гюля сидела на самом верхнем ряду, закутанная в огромный черный шарф, в своих неизменных очках. Она не махала руками, не кричала, но когда он поймал ее взгляд, она медленно подняла руку и показала ему... большой палец. А потом сразу же — кулак.

Это был ее язык. Язык, который он понимал лучше любого другого.

Игра была жесткой. Противники из соседнего района не церемонились, и Иси пару раз прилично досталось по ногам. Каждый раз, оказываясь на траве, он первым делом смотрел наверх. Гюля сидела неподвижно, но он видел, как она сжимает перила.

На последних минутах матча, когда счет был 1:1, Иси получил мяч в центре поля. Он чувствовал усталость в каждой мышце, но в голове пульсировало ее обещание. Он обошел одного защитника, второго, финтом обманул вратаря и... мяч вонзился в сетку.

Трибуны взорвались криком. Иси не побежал к команде. Он побежал к краю поля, к тому самому сектору, где сидела она. Он сорвал с себя джерси, оставшись в одной майке, и победно вскинул руки.

Гюля встала. Она не аплодировала. Она просто сняла очки и одними губами произнесла:

– Неплохо, Супермен. Девять из десяти.

После матча, когда команда праздновала победу в раздевалке, Иси быстро переоделся и выскочил на улицу. Гюля ждала его у ворот, прислонившись к железному забору.

– Ну что, герой? – спросила она, когда он подошел. – Готов к заслуженной славе? Твои фанатки уже вовсю постят сторис с твоим голом.

– Мне нужна только одна сторис, – он подошел к ней и накинул свою куртку ей на плечи. – Та, которую ты не выложишь.

– Почему это я ее не выложу? – Гюля прищурилась. – Я как раз хотела написать, что твой гол был чистой случайностью и результатом гравитационной аномалии.

– Потому что ты была слишком занята тем, что переживала за меня, – Иси обнял ее за талию, притягивая к себе. – Я видел, Гюля. Ты даже книгу ни разу не открыла.

– Враки, – буркнула она, утыкаясь носом в его плечо. – Я просто... изучала поведение приматов в естественной среде обитания.

– И как результаты исследования?

– Объект демонстрирует признаки привязанности, – она подняла голову, и на ее лице, свободном от пластыря (она сняла его перед матчем, оставив лишь небольшую царапину), отразилась странная нежность. – И кажется, это взаимно. Но если ты об этом расскажешь...

– Знаю, знаю. Дневник, радио, позор на всю школу.

– Именно.

Они пошли по вечерней улице, держась за руки. Ветер трепал их волосы, где-то вдалеке шумел город, а под подошвами шуршали первые опавшие листья. Это была их война, их мир и их странная, колючая любовь, которая не нуждалась в красивых словах.

– Иси? – позвала она тихо.

– Да?

– Купи мне еще ту булку в понедельник.

– С двойной глазурью?

– С тройной. Я заслужила это за то, что терпела твое потное лицо на поле целых девяносто минут.

– Будет сделано, мелкая. Будет сделано.

И в этом простом обещании было больше смысла, чем во всех трагедиях Шекспира вместе взятых. Потому что их история только начиналась, и в ней точно не было места для яда — только для сахара, сарказма и бесконечных перепалок, которые делали их жизнь по-настоящему живой.