← Назад к обзору

Несу на руках

Теория остаточных деформаций

Запах старого дерева, полироли с пчелиным воском и сушеных трав встретил их у самого порога. Дом в Пасадене жил своей привычной, размеренной жизнью, словно не замечая, что мир за его стенами едва не раскололся надвое ровно десять дней назад.

Дон заглушил мотор внедорожника и несколько секунд просто сидел, положив тяжелые ладони на руль. Пальцы до сих пор ныли от содранной в карьере кожи – ссадины затянулись грубыми розовыми рубцами, но фантомная тяжесть изломанного человеческого тела в руках возвращалась каждую ночь, стоило лишь закрыть глаза.

– Мы приехали, Чарли, – негромко произнес Дон, глядя в зеркало заднего вида.

На заднем сиденье зашевелился ком из клетчатого пледа. Чарли медленно поднял голову. Под глазами залегли глубокие, фиолетово-серые тени, резко контрастировавшие с нездоровой бледностью кожи. Отеки почти спали, открыв лицо, но рассеченная скула все еще была стянута тонкими медицинскими стрипами, а коротко остриженные у левого виска кудри обнажали аккуратный полукруглый шрам – след трепанации, спасшей ему жизнь.

– Уже? – голос Чарли звучал непривычно тихо и хрипло. Травмированное легкое и дыхательная трубка оставили свой след; каждое слово давалось ему с легкой одышкой.

– Давай, малыш, помогу.

Дон вышел из машины, обошел капот и осторожно распахнул заднюю дверь. Движения старшего агента были выверены с филигранной, почти пугающей точностью. Он боялся сделать хоть одно резкое движение, боялся причинить брату боль, о которой тот никогда не скажет вслух. Чарли ненавидел казаться слабым, особенно сейчас.

– Я сам, Дон, правда... – Чарли попытался опереться на здоровую правую руку, чтобы повернуться к выходу, но тут же замер, судорожно втянув воздух сквозь стиснутые зубы.

Титановые скобы на ребрах отозвались мгновенной, тупой вспышкой боли.

– Конечно, сам, – мягко, без тени насмешки отозвался Дон. Он не стал спорить. Он просто подставил свое крепкое предплечье, аккуратно перехватил Чарли за спину, страхуя левый бок, и помог ему спустить ноги на гравий подъездной дорожки. – Шаг за шагом. Нам некуда спешить.

Чарли тяжело оперся на плечо брата. Левая рука, надежно упакованная в облегченный полимерный лонгет от кончиков пальцев до середины предплечья, безжизненно покоилась на перевязи у груди. Каждый шаг отзывался в теле профессора глухим эхом – гравий под подошвами кроссовок казался зыбким, коварным, слишком похожим на осыпающийся склон того проклятого котлована.

Дон почувствовал, как брат внезапно напрягся, как задрожали худые пальцы, вцепившиеся в ткань его куртки.

– Чарли?

– Под ногами... – шепнул математик, не поднимая глаз от земли. – Угол наклона. Гравий... он смещается.

– Это наш двор, Чарли. Дорожка к крыльцу, – Дон остановился, не пытаясь тащить его вперед, а просто создавая собой несокрушимую опору. – Здесь твердая земля. Никаких обрывов. Посмотри на меня.

Чарли с усилием поднял взгляд. Его зрачки слегка дрожали – неврологи предупреждали о посттравматическом синдроме и остаточных явлениях контузии мозга.

– Ты дома, – твердо повторил Дон, глядя прямо в воспаленные глаза брата. – Я держу тебя. Ты не упадешь.

На деревянное крыльцо, скрипнув сетчатой дверью, торопливо вышел Алан. Отец держал в руках кухонное полотенце, и на его лице боролись две противоположные эмоции: безграничное, до слез, счастье и панический страх выдать собственную тревогу.

– Ну наконец-то! – воскликнул Алан, нарочито бодро спускаясь по ступеням, хотя глаза его блестели от непролитых слез. – Я уже думал, доктор Мартинес решил оставить тебя на кафедре хирургии в качестве наглядного пособия. Мы с Доном чуть не разнесли ординаторскую, пока выбивали выписку.

– Привет, пап, – Чарли попытался улыбнуться, и эта слабая, неуверенная улыбка на измученном лице подействовала на Алана сильнее любого удара.

Отец осторожно, стараясь не задеть перебинтованный корпус и сломанную руку, приобнял младшего сына за плечи.

– Пойдем в дом, сынок. Я приготовил твой любимый суп с лапшой. И никакого больничного бульона, пахнущего хлоркой.

Преодоление шести ступенек крыльца отняло у Чарли остатки сил. Когда Дон наконец усадил его в глубокое кресло в гостиной, обложив подушками, лоб математика покрылся мелкой холодной испариной, а дыхание сбилось на частый, прерывистый свист.

– Воды? – предложил Дон, присаживаясь рядом на корточки.

Чарли молча кивнул. Он прикрыл глаза, откинув забинтованный затылок на мягкую спинку. Сенсорная перегрузка накрывала его с головой. После стерильной, тусклой больничной палаты звуки дома казались оглушительными: тиканье старинных напольных часов в углу, шум закипающего на кухне чайника, шелест листьев за открытым окном.

Мозг гения, привыкший ежесекундно перерабатывать гигабайты информации, структурировать хаос в безупречные числовые ряды, сейчас давал сбои. Мысли путались, распадались на фрагменты, наталкиваясь на серую, вязкую стену усталости.

«Это временно, – повторял он про себя, как мантру. – Нейропластичность мозга взрослого человека... синаптические связи восстановятся. Вероятность полной регенерации при отсутствии очаговых поражений – восемьдесят семь процентов. Восемьдесят семь... или восемьдесят четыре?..»

Паника, холодная и липкая, шевельнулась где-то под ложечкой. Он забыл точную цифру из статьи в медицинском журнале, которую просматривал всего два месяца назад. Он, человек с эйдетической памятью, не мог вспомнить статистическую погрешность.

– Чарли.

Большая теплая ладонь легла поверх его здоровой правой руки. Дон сидел рядом, протягивая стакан с водой, в которую была опущена гибкая пластиковая трубочка.

– Прекрати, – негромко, но с нажимом произнес старший брат.

Чарли сделал несколько медленных глотков, чувствуя, как влага смывает сухость в пересохшем горле.

– Что прекратить?

– Ты опять считаешь. У тебя этот взгляд... словно ты пытаешься перемножить в уме семизначные числа, а они рассыпаются. Врач сказал: мозгу нужен покой. Никаких формул. Никакой аналитики. Минимум две недели.

– Дон, это всё равно что сказать сердцу не биться, – слабо возразил Чарли, но стакан отдал. Пальцы мелко дрожали. – Если я не считаю... если в голове пустота, то туда лезет другое.

Дон помрачнел. Он поднялся на ноги, обошел кресло и встал у окна, засунув руки в карманы джинсов. Широкие плечи спецагента были напряжены так, будто он всё еще ожидал нападения.

– Что лезет, Чарли?

– Звук, – тихо ответил Чарли, глядя в пространство перед собой. – Звук удара железа о кость. И... темнота. Я помню, как лежал там, Дон. Небо было затянуто дымкой, звезд не видно. Холод шел от камней снизу, он пропитывал меня насквозь. Я пытался вычислить время замерзания при температуре плюс три градуса по Цельсию и влажности шестьдесят процентов. Я знал, что у меня есть максимум шесть часов до необратимого переохлаждения. А прошло... двадцать четыре. Я ошибся в расчетах. Моя модель оказалась неверной.

– Ты не ошибся, – глухо отозвался Дон, не оборачиваясь. – Твое тело боролось. Ты выжил не благодаря уравнениям, Чарли. А вопреки им.

– Нет, – математик упрямо качнул головой, скривившись от вспышки боли в виске. – Без расчетов я бы сошел с ума в первые два часа. Я считал удары сердца. Я раскладывал на простые множители секунды между приступами боли. Я строил геометрическую прогрессию из трещин на валуне перед глазами. Если бы я перестал это делать... я бы просто закрыл глаза и не проснулся.

В гостиную вошел Алан, неся на деревянном подносе три глубокие тарелки с дымящимся куриным бульоном и подсушенные тосты.

– Так, философы, прерываем дебаты, – безапелляционно заявил отец, ставя поднос на журнальный столик. – В этом доме действует единственный закон термодинамики: горячая еда остывает быстрее, чем вы успеваете прийти к согласию. Чарли, я положу тебе салфетку. Донни, помоги брату сесть ровнее.

Обед прошел в напряженном молчании. Чарли с трудом одолел половину порции – аппетита не было вовсе, а тошнота, верная спутница тяжелого сотрясения, то и дело подкатывала к горлу. Но он заставлял себя глотать каждую ложку под пристальными, полными затаенной боли взглядами отца и брата.

Когда с едой было покончено, Алан унес посуду, а Чарли вдруг пошевелился, пытаясь приподняться.

– Дон... помоги мне дойти до гаража.

Дон замер, складывая плед на краю дивана.

– В гараж? Зачем? Тебе нужно лечь в постель и поспать.

– Пожалуйста, – во взгляде Чарли промелькнуло такое отчаяние, что Дон не нашел в себе сил отказать. – Просто... на пять минут. Мне нужно кое-что увидеть.

***

Гараж встретил их полумраком и запахом меловой пыли.

Здесь всё осталось точно таким же, каким было десять дней назад. На огромных черных грифельных досках, занимавших всю стену, белели незаконченные вычисления. Это была задача по оптимизации транспортных потоков, которую Чарли набросал перед тем злополучным днем зачета. Ряды интегралов, матрицы, стрелки векторов, соединяющие разнородные математические пространства в единый гармоничный узор.

Чарли медленно подошел к доске. Дон держал его за локоть, готовый подхватить в любую секунду.

Математик поднял правую руку, потянулся к деревянному желобку и взял кусочек белого мела. Мел был сухим, привычным, родным. Пальцы сжали его автоматически.

Чарли поднял руку к свободной части доски.

И замер.

Дон наблюдал за ним, затаив дыхание. Он видел, как напряглась шея брата, как задрожала рука с зажатым в ней мелом.

Прошла минута. Другая.

Мел так и не коснулся черной поверхности.

– Чарли?..

– Я... я не вижу связи, – прошептал Чарли.

В его голосе зазвучал такой ужас, какого Дон не слышал даже тогда, на дне карьера.

– О чем ты?

– Уравнение Навье-Стокса, – пальцы Чарли судорожно сжались, мел с сухим щелчком переломился пополам, одна половинка упала на бетонный пол, расколовшись в пыль. – Граничные условия. Они... они исчезли. Я смотрю на доску, Дон. Я знаю, что это мои записи. Я помню названия символов. Но векторное поле... оно не двигается. Графика нет. В голове только белый шум.

– Чарли, постой, успокойся...

– Нет! – Чарли резко, забыв про сломанные ребра, развернулся к брату. Лицо его исказилось от невыносимой душевной муки, он тяжело, со свистом глотнул воздух, схватившись здоровой рукой за грудь. – Ты не понимаешь! Мозг... они повредили его! Тот удар монтировкой... хирург сказал, что была гематома! Сгусток крови сдавливал кору! Что, если нейроны погибли?! Что, если я больше никогда...

– Замолчи! – Дон схватил его за плечи, жестко фиксируя, не давая разорвать дыханием поврежденные ткани. – Чарльз Эпс, немедленно прекрати эту истерику!

– Я пустой, Дон! – закричал Чарли, и по его щекам покатились крупные, злые слезы. – Я пустой внутри! Если я не могу решать задачи, кто я такой?! Зачем я вообще выжил?! Чтобы быть калекой на шее у тебя и отца?!

– Да как ты смеешь?! – взревел Дон, встряхнув его с такой силой, на какую только осмелился.

Глаза старшего спецагента полыхнули яростным, обжигающим огнем. Он прижал Чарли спиной к краю массивного рабочего верстака, нависая над ним, заставляя смотреть прямо себе в лицо.

– Ты думаешь, ты нужен мне из-за своих чертовых уравнений?! Ты думаешь, отец молился двое суток на коленях в больничном коридоре ради твоих матриц и графиков?! Ты мой брат, идиот! Мой младший брат!

Голос Дона сорвался на хрип. Он тяжело дышал, глядя в расширенные, полные слез и боли глаза Чарли.

– Я спустился за тобой в ту чертову дыру не потому, что ты профессор Калтеха. И не потому, что ты консультируешь чертово правительство. Я вынес тебя на руках, потому что ты – это ты. Потому что без тебя этот дом пуст. Потому что моя жизнь без тебя не стоит ломаного гроша, понимаешь ты это своей гениальной башкой или нет?!

Чарли замер, приоткрыв рот. Слезы застилали ему глаза, дыхание вырывалось из груди рваными всхлипами.

– Донни...

Ярость внезапно покинула Дона, оставив после себя лишь безмерную, всепоглощающую усталость и нежность. Он ослабил хватку, шагнул ближе и бережно, стараясь не задеть гипсовую повязку и ушибленные ребра, прижал Чарли к своей груди, уткнувшись подбородком в его спутанные, пахнущие аптекой кудри.

– Ты поправишься, слышишь? – глухо проговорил Дон в макушку брата. – Врачи сказали: мозгу нужно время, чтобы восстановить химический баланс. Ты перенес клиническую смерть, отек, гипотермию. Ты не машина, Чарли. Ты человек. Дай себе гребаное время.

Чарли уткнулся лицом в плечо Дона, судорожно вцепившись пальцами правой руки в его куртку. Все напряжение последних десяти дней, весь ужас ледяной ночи в карьере, унижение от беспомощности перед уличными подонками – всё это выплеснулось наружу в беззвучных, сотрясающих все тело рыданиях.

Дон стоял неподвижно, держа брата в кольце своих сильных рук, защищая его от всего мира, как делал это в детстве, когда Чарли дразнили во дворе за то, что он читал учебники по высшей математике вместо комиксов.

– Я здесь, – шептал Дон, мерно поглаживая Чарли по напряженной спине. – Я держу тебя. Всё вернется. Слышишь? Я верну тебе всё, что они у тебя отняли.

***

Вечер опустился на Пасадену мягкой, прохладной синевой.

Алан заставил Чарли принять обезболивающее и уложил его в спальне наверху. Измученный эмоциональной бурей и физической болью, математик уснул почти мгновенно, свернувшись калачиком под тяжелым ватным одеялом.

Внизу, в полутемной гостиной, Дон сидел за обеденным столом, перед раскрытой тонкой папкой с материалами уголовного дела.

Тихий стук в дверь заставил его поднять голову и привычным, отточенным движением положить ладонь на рукоять табельного «Глока», лежащего рядом на салфетке.

– Дон, это мы, – раздался из-за двери негромкий голос Дэвида Синклера.

Дон поднялся, убрал оружие в кобуру под мышкой и открыл дверь.

На пороге стояли Дэвид и Меган Ривз. Оба были одеты в строгие темные костюмы – они только что вернулись из федерального суда в центре Лос-Анджелеса.

– Проходите, – Дон посторонился, пропуская коллег. – Тихо только. Чарли спит наверху.

Они прошли в кухню, где Алан тут же молча налил гостям свежего кофе и так же неслышно удалился на второй этаж, понимая, что предстоит служебный разговор.

Дэвид сел напротив Дона, положив на стол объемистый конверт с гербовой печатью окружной прокуратуры.

– Предварительные слушания закончились час назад, – начал Синклер, глядя на командира усталыми глазами. – Судья Харгроув отклонил все ходатайства защиты. Маркусу Дженкинсу и двум его дружкам предъявлены обвинения по девяти пунктам. Покушение на жизнь федерального служащего, сопряженное с похищением человека, истязание с особой жестокостью, преступный сговор, оставление в опасности, заведомо ведущее к смерти.

– А младший? Студент? – спросил Дон. Голос его был ровным, но желваки на скулах опасно затвердели.

– Кевин Дженкинс пытался разыграть карту «я не знал, что они сделают», – вмешалась Меган, отпивая глоток горячего кофе. – Но мы вскрыли его переписку в телефоне. Он лично скинул брату расписание занятий Чарли, указал боковой выход из корпуса и написал, цитирую: «Сломай этому очкарику пальцы, чтобы он больше не мог ставить двойки».

В кухне повисла зловещая тишина. Дон медленно сжал чашку с остывшим чаем. Керамика жалобно скрипнула.

– Соучастие в покушении на убийство первой степени, – закончил Дэвид. – Прокурор запросил для Кевина двадцать пять лет без права на УДО в тюрьме строгого режима. Для Маркуса и остальных – пожизненное. Адвокаты пытались заикнуться о сделке в обмен на признание вины. Я зашел в кабинет прокурора и передал ему медицинские выписки Чарли. Вопрос о сделке был закрыт за три секунды.

– Они сгниют там, Дон, – тихо, но с абсолютной уверенностью произнесла Меган, накрыв ладонь шефа своей рукой. – Система перемолет их в пыль. Мы доведем это дело до конца. Ты можешь быть спокоен.

Дон поднял на нее глаза. В них не было торжества победы. Только выжженная пустота.

– Вы думаете, меня волнует их судьба? – негромко произнес он. – Пусть их хоть на электрический стул посадят. Это не вернет Чарли уверенность в том, что он в безопасности. Это не склеит его ребра. И самое главное... это не вернет ему то, чем он жил.

Дэвид нахмурился.

– О чем ты? Доктор Мартинес сказал, что хирургическое вмешательство прошло успешно, моторные функции...

– Он не может считать, – перебил его Дон. – Он сегодня подошел к доске в гараже. И не смог написать ни строчки. Он смотрел на свои старые вычисления, как на китайские иероглифы.

Меган прижала ладонь к губам, из ее глаз ушла привычная жесткость следователя, сменившись искренним состраданием.

– Боже... Дон, но ведь это может быть просто шок? Посттравматический блок? Психологическая защита?

– Я не знаю, Меган, – Дон устало потер лицо ладонями. – Я спецагент, черт возьми. Я умею вламываться в двери, выбивать показания и стрелять на поражение. Я не знаю, как починить сломанный мозг гения. Я понятия не имею, что делать, если он так и останется... в темноте.

– Ты уже сделал самое главное, – раздался мягкий, спокойный голос от кухонной двери.

Все трое агентов вскинули головы.

В дверном проеме, опираясь на дверной косяк, стоял Чарли. Он натянул поверх пижамы старый безразмерный кардиган, левая рука всё так же покоилась на перевязи. Лицо было бледным, но взгляд... взгляд изменился. В нем больше не было той дикой, загнанной паники, что часом ранее в гараже.

– Чарли! – Дон мгновенно поднялся со стула, готовый броситься на помощь. – Тебе нельзя вставать, лекарства...

– Лекарства снижают проводимость синапсов, – перебил его Чарли, медленно проходя на кухню и опускаясь на свободный стул рядом с Меган. – Они вызывают легкую спутанность сознания. Я только что понял это, когда проснулся. Анальгетики опиоидного ряда блокируют не только болевые рецепторы в таламусе, но и угнетают ассоциативные зоны коры.

Дэвид и Меган переглянулись, и на лицах обоих агентов медленно расплылись широкие, облегченные улыбки.

– Профессор, – Дэвид с уважением наклонил голову, – вы даже не представляете, как приятно слышать вашу заумную заразу.

Чарли слабо усмехнулся разбитыми губами.

– Привет, Дэвид. Привет, Меган. Спасибо, что пришли. И спасибо за то... что сделали с делом. Папа рассказал мне, пока вы поднимались.

– Это наша работа, Чарли, – тихо сказала Меган. – Никто не имеет права трогать нашу семью. Никто и никогда.

Чарли перевел взгляд на Дона. Старший брат стоял у столешницы, скрестив руки на груди, и смотрел на него так пристально, словно пытался просветить рентгеном.

– Дон, – позвал Чарли.

– Что?

– Ты был прав.

– В чем именно? Я обычно прав во всем, конкретизируй.

Чарли покачал головой, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки – признак той самой, прежней, живой мысли.

– На доске в гараже. Я не смог решить систему уравнений не потому, что мой мозг поврежден навсегда. А потому, что я пытался решить не ту задачу.

Дон нахмурился, подходя ближе.

– В каком смысле?

– Я пытался найти детерминированное решение для хаотической системы, – начал объяснять Чарли, и его правая рука сама собой задвигалась в воздухе, чертя невидимые графики. – Насилие... тупая, бессмысленная жестокость тех парней... она не подчиняется логике науки. Я искал в их поступке математическую закономерность, причинно-следственную связь высшего порядка. Я думал: «Если я профессор, если я несу знание, почему знание вызвало такую ненависть?» Но там не было уравнения. Там была энтропия. Чистый хаос. Разрушение ради разрушения.

Он сделал паузу, шумно вздохнув через нос, чтобы унять пульсирующую боль в виске.

– А хаос нельзя победить его же методами. Его можно только уравновесить противодействующей силой. Вектором направленной энергии.

– И какой же это вектор? – тихо спросил Дэвид, завороженно слушая математика.

Чарли посмотрел на брата снизу вверх.

– Инвариант, – произнес он очень четко. – Константа, которая остается неизменной при любых трансформациях пространства. Дон спустился в карьер, нарушив все правила безопасности, вопреки вероятностям выживания на осыпи. С точки зрения теории вероятностей его действия были иррациональны. Риск гибели обоих составлял семьдесят два процента. Но он всё равно это сделал.

– Потому что ты мой брат, тупица, – проворчал Дон, но в его голосе звенела такая нежность, которую спецагент не смог бы скрыть ни за какой суровостью.

– Именно, – Чарли слабо улыбнулся. – Любовь и верность – это не математические величины, Дон. Но они работают как фундаментальные законы вселенной. Они создают структуру там, где всё стремится к распаду. Мой мозг восстановится. Нейронные цепочки перестроятся вокруг поврежденных участков. На это уйдет время, может быть, пара месяцев. Но основа... основа осталась нетронутой. Потому что основа – это не только цифры. Это то, ради чего я эти цифры считаю.

Меган украдкой смахнула слезинку с ресницы и шумно выдохнула. Дэвид опустил голову, пряча широкую улыбку в кружке с кофе.

– Ну всё, – Дон решительно подошел к брату, положил ладонь ему на здоровое плечо и слегка сжал. – Лекция окончена, профессор Эпс. Аудитория в восторге, но вам пора в постель, пока папа не пришел со скалкой и не разогнал всё Федеральное бюро расследований.

– Дон, я могу посидеть еще десять минут...

– Никаких десяти минут. Марш наверх. Дэвид, помоги мне поднять этого мыслителя.

***

Позже, когда гости ушли, а дом погрузился в глубокую, спокойную ночную тишину, Дон снова поднялся на второй этаж.

Дверь в комнату Чарли была приоткрыта. Внутри горел слабый свет ночника.

Чарли лежал на спине, укрытый пледом. Его загипсованная рука аккуратно покоилась на подушке. Глаза были открыты – он смотрел в потолок, где плясали тени от ветвей старого платана, растущего под окном.

Дон бесшумно вошел и присел на край кровати.

– Не спится? Ребра болят?

– Немного ноют, – признался Чарли. – Но терпимо. Дон?

– А?

– Тот парень... Кевин Дженкинс.

Дон помрачнел, челюсти его снова сжались.

– Что с ним?

– Он действительно был талантливым, – тихо сказал Чарли, глядя в полумрак комнаты. – У него было нестандартное пространственное мышление. Если бы он приложил усилия, если бы не искал легких путей... из него мог бы получиться блестящий инженер-мостостроитель.

Дон покачал головой, поражаясь неистребимой способности брата искать свет даже в абсолютной тьме.

– Он выбрал свой путь, Чарли. Он решил, что насилием можно исправить собственные ошибки. И сломал жизнь не только тебе, но и себе. Не смей жалеть его.

– Я не жалею, – отозвался математик. – Мне просто... грустно. Столько потенциала, растраченного на злобу. Какая чудовищная, нерациональная трата человеческого ресурса.

Дон протянул руку и осторожно, едва касаясь, поправил одеяло на плече брата.

– Мир устроен сложно, Чарли. В нем много грязи. Но пока я жив, эта грязь больше до тебя не доберется. Я обещаю.

Чарли повернул голову на подушке, встречаясь взглядом с братом.

– Я знаю, Донни. Я никогда в тебе не сомневался. Даже когда лежал на тех камнях и смотрел в небо. Я знал: уравнение обязательно сойдется. Ты придешь.

Дон сглотнул вязкий ком в горле, наклонился и коротко, по-братски прижался лбом к виску Чарли – туда, где аккуратный медицинский шов навсегда останется напоминанием о пережитом кошмаре.

– Спи, малыш. Я внизу, в гостиной. Если что-то понадобится – только позови.

– Дон?

– Что еще?

Чарли на секунду замялся, а потом на его бледных губах появилась легкая, озорная усмешка – та самая, знакомая с детства:

– Завтра утром... принеси мне блокнот и карандаш. Тот, с мягким грифелем. Для правой руки.

Дон замер в дверях. Сердце спецагента наполнилось теплом, вытесняя последние остатки ледяного страха, мучившего его все эти дни.

– Никаких сложных формул, – строго предупредил он, хотя глаза его смеялись. – Начнем с таблицы умножения.

– Договорились, – тихо ответил Чарли и закрыл глаза.

Дон вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой ровно на два дюйма, и спустился вниз. Дом в Пасадене стоял крепко, укорененный в калифорнийскую землю, защищенный стенами вековых деревьев и несокрушимой силой братской любви, против которой были бессильны любые законы энтропии.