Несу на руках
Предел прочности
Гул вертолетного винта пробивался сквозь обшивку монотонной, сводящей с ума вибрацией, от которой зудели кости. В узком, залитом мертвенным красным светом пространстве санитарной «вертушки» пахло озоном, горелым авиационным керосином и резким, железистым духом свежей крови.
Дон не выпускал пальцы Чарли. Ладонь брата оставалась ледяной, несмотря на термоодеяло из фольги, в которое его спешно завернули медики. Кожа казалась тонкой, как пергамент, сквозь нее проступали синюшные вены, а под ногтями въелась темная гравийная пыль.
– Давление падает! Семьдесят на сорок!
– Пульс сто сорок пять, мерцание! Заряжай двадцать кубиков дофамина!
Медик в пластиковом защитном щитке, заляпанном каплями крови, ожесточенно вбивал иглу катетера в сгиб локтя Чарли. Математик не реагировал. Голова его запрокинулась, черные кудри спутались в жесткий, грязно-бурый колтун. Из-под пластикового купола кислородной маски вырывалось свистящее, пузырящееся дыхание. Каждый вдох давался с хрипом, словно в легких перекатывались осколки битого стекла.
– Чарли, слышишь меня? – хрипел Дон, наклоняясь к самому его лицу. Голос спецагента срывался, связки были ободраны криками в карьере. – Смотри на меня. Не смей закрывать глаза! Держись, слышишь ты меня, чертов упрямец?!
Веки Чарли дрогнули. Единственный не заплывший глаз приоткрылся на долю миллиметра. В затуманенном, расфокусированном зрачке плескался первобытный, животный ужас. Чарли попытался дернуть рукой, будто всё еще отбивался от невидимых врагов на дне проклятой каменистой ямы.
– Ч-ш-ш... тихо, тихо, парень. – Дон второй рукой осторожно, боясь причинить боль, накрыл его пылающий лоб. – Никого нет. Я здесь. Ты в вертолете. Мы летим в больницу.
– ...Дон... – дыхание под маской превратилось в облачко пара, на пластике осели микроскопические капли сукровицы. – ...они... их было четверо... уравнение не... сходится...
– Забудь про уравнения, Чарли. Плевать на них. Молчи. Береги дыхание.
– Сэр, отойдите, не мешайте! – рявкнул фельдшер, с силой толкнув Дона в плечо. – У него напряженный пневмоторакс справа! Легкое поджато сломанными ребрами! Если не дренируем прямо сейчас, он не дотянет до крыши госпиталя! Скальпель, быстро! Троакар!
Дона оттеснили к стенке. Ему пришлось выпустить руку брата, и в эту секунду пустота в ладони обожгла хуже раскаленного железа. Он смотрел, как лезвие вспарывает бледную, покрытую кровоподтеками кожу на груди Чарли, как с шипением выходит воздух, освобождая сдавленные органы. Чарли выгнулся на жестких носилках, из его горла вырвался беззвучный крик, и он окончательно провалился в темноту, перестав метаться. Кардиомонитор заверещал на одной высокой ноте, затем выровнялся, отбивая рваный, пугающе частый ритм.
– Борт шесть, заходим на посадочную площадку медицинского центра Калифорнийского университета! – прокричал пилот через гарнитуру. – Встречайте реанимационную бригаду!
В иллюминаторах закружились, вздыбились и встали на дыбы огни ночного Лос-Анджелеса. Вертолет тяжело ударился шасси о бетонную плиту крыши. Створки распахнулись, впуская внутрь волну холодного ночного воздуха.
Дальше всё превратилось в смазанный калейдоскоп звуков и вспышек: крики санитаров, стук колес каталки о кафель пандуса, хлопанье автоматических дверей приемного покоя, резкий запах антисептика, бьющий в ноздри после дорожной пыли.
– Мужчина, тридцать лет, закрытая черепно-мозговая травма, множественные переломы ребер справа, подозрение на тупую травму живота, массивное внутреннее кровотечение, переохлаждение, обезвоживание! Находился без помощи более двадцати четырех часов!
– В операционную один! Немедленно! Вызывайте доктора Мартинеса!
Дон бежал рядом с каталкой, держась за металлический борт, пока коридор не уперся в широкие двустворчатые двери с красной светящейся надписью «ХИРУРГИЯ. ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».
Две медсестры и рослый санитар встали живой стеной, перекрывая проход.
– Сэр, вам туда нельзя! Ждите в коридоре!
– Это мой брат! – Дон попытался сделать шаг вперед, но санитар уперся руками ему в грудь.
– Вы ничем ему сейчас не поможете, сэр! Вы мешаете хирургам! Отойдите!
Двери с глухим щелчком захлопнулись. Красная надпись вспыхнула ярче. Какое-то мгновение Дон смотрел на матовое стекло, за которым мелькали тени врачей, а потом его колени подогнулись. Он опустился на металлический ряд стульев у стены, сгорбился и уперся локтями в колени, пряча лицо в ладонях.
Тишина больничного коридора навалилась на него свинцовой тяжестью. Только сейчас Дон понял, как дико, невыносимо болит всё тело. Содранные ладони кровоточили, смешивая его кровь с запекшейся кровью Чарли. Мышцы спины и бедер сводило судорогой после подъема со дна карьера. Форменная куртка была разодрана об острые скалы, джинсы покрыты серой въедливой пылью.
В кармане завибрировал телефон. Дон достал аппарат негнущимися пальцами. На экране высветилось: «Отец».
Дон закрыл глаза. Ледяной ком застрял в горле. Сглотнув, он нажал кнопку ответа.
– Донни? – Голос Алана Эппса был хриплым, надтреснутым. Отец не спал больше суток, вышагивая по пустому дому в Пасадене. – Донни, бога ради, скажи мне хоть что-нибудь. Полиция ничего не знает, в кампусе молчат... Вы нашли его?
Дон судорожно вздохнул. Воздух с трудом продирался в легкие.
– Нашли, пап.
На том конце провода послышался всхлип, тяжелый, придушенный звук, в котором смешались дикое облегчение и леденящий страх.
– Он... он жив? Донни, он жив?!
– Жив, – выдавил Дон, и его собственный голос показался ему чужим. – Он в реанимации, в клинике университета. Его сейчас оперируют.
– О боже... Господи... Что с ним произошло? Кто это сделал?
– Пап, просто приезжай, – тихо сказал Дон, чувствуя, как по щеке ползет предательская, горячая слеза, смывая грязь. – Я здесь. Я жду тебя. Возьми такси, слышишь? Сам за руль не садись. Пожалуйста.
Он сбросил вызов, откинул голову на холодную крашеную стену и замер. В ушах всё еще стоял предсмертный бред Чарли: *«Трение... коэффициент слишком высок... темно было, Донни...»*
Они заплатят. За каждый синяк на его теле, за каждую сломанную кость, за каждую секунду ужаса, который пережил Чарли, лежа в грязи под ледяными звездами. Дон сжал кулаки так, что свежие раны на ладонях снова раскрылись, пачкая больничный пол алыми каплями.
***
Шаги в конце коридора заставили Дона поднять голову. Из лифта стремительно вышли трое. Дэвид Синклер шел первым, за ним, на ходу убирая удостоверение во внутренний карман, следовал Колби Грейнджер, а замыкала шествие Меган Ривз, бледная, с темными кругами под глазами.
Все трое выглядели так, будто только что вылезли из эпицентра взрыва.
– Дон, – Дэвид подошел к командиру, окинул его взглядом с ног до головы и нахмурился. – Тебе самому нужен врач. Ты весь в крови.
– Это не моя кровь, – отрезал Дон, поднимаясь на ноги. Он расправил плечи, усилием воли загоняя панику и бессилие глубоко внутрь. – Что с Дженкинсом и его шайкой?
– Взяли всех, – коротко бросил Колби. В глазах бывшего армейского рейнджера горел недобрый, жесткий огонь. – Братья Дженкинсы, оба. И двое ублюдков из местной банды, которые помогали тащить Чарли в машину. Брали жестко. Младший, студент, описался прямо в общежитии, когда мы вынесли дверь тараном. Старший... ну, скажем так, Маркус оказал некоторое сопротивление при погрузке в автозак. Меган лично оформила протокол.
– Они заговорили? – голос Дона звучал глухо и опасно.
– Они поют хором, перебивая друг друга, – ответила Меган, складывая руки на груди. – Боятся, что на них повесят федеральную статью об убийстве. Младший Дженкинс в соплях утверждает, что ничего не знал, он просто пожаловался брату, что злой профессор валит его на зачете и лишает спортивной стипендии. Старший решил проучить «умника». Подкараулили Чарли на выходе, ударили сзади по голове, затолкали в багажник. Отвезли на пустырь у карьера.
– Зачем карьер? – Дон подошел к Меган вплотную. – Зачем нужно было сбрасывать его вниз?!
– Они хотели его избить, запугать, заставить переписать ведомость задним числом, – тихо сказала Меган, избегая прямого взгляда начальника. – Но Чарли... ты же знаешь Чарли, Дон. Он отказался. Даже когда они начали его бить, он повторял, что ошибки в расчетах нельзя исправить силой, что наука не терпит подлога. Это взбесило Маркуса. Он орал, что сейчас покажет ему «законы физики». Чарли толкнули с верхнего уступа. Он покатился по камням. Они видели, что он упал на дно и перестал двигаться. Решили, что он либо уже мертв, либо сломал шею. Сели в машину и уехали.
– Оставили умирать, – медленно, чеканя каждое слово, произнес Дэвид. – Оставили человека в бессознательном состоянии на глубине десяти метров, в холоде, без шансов выбраться самостоятельно.
– Прокурор округа уже в курсе? – спросил Дон.
– Я связался с генеральным прокурором штата и специальным отделом минюста, – ответил Синклер. – Чарли – специальный консультант ФБР и АНБ первого класса допуска. Нападение на федерального служащего при исполнении, похищение с отягчающими обстоятельствами, покушение на убийство с особой жестокостью, преступный сговор. Они не увидят солнца до конца своих дней, Дон. У них не будет сделки со следствием. Я лично прослежу, чтобы их заперли в «Пеликан-Бэй» без права на УДО.
– Нет, – тихо произнес Дон.
Агенты замерли, глядя на своего босса.
– Дон? – нахмурился Колби.
– Этого мало, – Дон посмотрел на свои перепачканные руки. – Они сломали его. Вы понимаете, что они наделали? Чарли видит мир иначе, чем мы. Его мозг... его разум – это национальное достояние, черт возьми! Это его жизнь! А эти ублюдки били его арматурой по голове за несданный зачет по гидродинамике! Если он... если он не сможет вернуться к работе, если поврежден мозг...
Он осекся, не в силах произнести самое страшное вслух.
– Мы сделаем всё по закону, Дон, – твердо сказал Дэвид, подходя ближе и кладя руку ему на плечо. – Но мы выжмем этот закон до последней капли. Никаких поблажек. Младший сядет как соучастник на двадцать лет минимум. Старший сгниет в одиночке. Я обещаю тебе.
В этот момент двери лифта снова разъехались с тихим звоном. В коридор, спотыкаясь, почти вбежал Алан Эппс.
Отец выглядел постаревшим на десять лет. Седые волосы растрепаны, расстегнутый ворот рубашки, дрожащие руки. Он оглядел пустой холл, увидел заляпанного кровью Дона и замер, хватаясь за сердце.
– Донни...
– Папа! – Дон шагнул навстречу, подхватывая отца под локти, не давая ему упасть. – Всё в порядке. Он здесь. Живой. Они в операционной.
Алан уткнулся лбом в плечо старшего сына. Его сухое, жилистое тело сотрясали беззвучные рыдания. Дон крепко обнял отца, закрывая глаза. Сколько раз он обещал родителям, уходя в академию в Квантико, что со службы всегда возвращаются, что он защитит семью? А в итоге не уберег младшего, самого беззащитного из них.
– Что с ним, сынок? – прошептал Алан, поднимая заплаканные глаза. – Скажи мне правду. Я должен знать.
– Они... сильно избили его, пап, – глухо отозвался Дон. – Сбросили в карьер. У него переломы, травма головы, внутреннее кровотечение. Но он крепкий. Ты же знаешь Чарли. Он упрямый, как черт. Он выкарабкается.
Дэвид, Колби и Меган молча отступили назад, давая семье пространство.
Прошел час. Затем второй.
Время в больничном коридоре текло иначе – густое, липкое, растянутое до бесконечности. Каждая минута казалась часом, каждый щелчок настенных часов бил по натянутым до предела нервам. Алан сидел на стуле, перебирая пальцами четки, которые нашел в кармане, и шепотом читал молитвы, которых Дон не слышал от него со дня смерти матери.
Наконец над дверью операционной погас красный свет.
Створки распахнулись, и в коридор вышел хирург – плотный седеющий мужчина в зеленом костюме. Он стянул с лица маску, открывая усталое, осунувшееся лицо, покрытое испариной.
Дон и Алан мгновенно вскочили на ноги.
– Доктор Мартинес? – голос Алана сорвался на шепот.
Врач окинул взглядом стоящих перед ним людей – перепачканного кровью агента ФБР, бледного старика-отца и троих оперативников в тактических жилетах.
– Семья Чарльза Эппса?
– Да. Я его отец. Это его брат. Что с ним, доктор?
Мартинес тяжело вздохнул и потер переносицу.
– Ваш мальчик – боец. Любой другой на его месте не перенес бы эту ночь в карьере.
Дон почувствовал, как сердце пропустило удар.
– Но?..
– Мы остановили внутреннее кровотечение. Была разорвана селезенка, пришлось ее удалить. Правое легкое расправлено, мы установили дренаж. Три ребра сломаны со смещением, нам пришлось фиксировать их титановыми пластинами. Сильнейшее обезвоживание и гипотермия привели к острой почечной недостаточности, но мы подключили диализ, показатели выравниваются.
– А голова? – резко спросил Дон. – Травма черепа?
Врач помрачнел.
– Вдавленный перелом теменной кости. Была эпидуральная гематома. Мы провели трепанацию, удалили сгусток и сняли внутричерепное давление. Отек мозга умеренный, диффузного аксонального повреждения на томографии мы не увидели. Это хорошая новость.
– А плохая? – тихо спросил Алан.
– Плохая новость в том, что он провел на холоде с тяжелейшей травмой больше суток. Сейчас он введен в медикаментозную кому, чтобы дать мозгу отдохнуть. Мы переводим его в отделение интенсивной терапии. Следующие сорок восемь часов будут критическими. Мы не сможем оценить неврологический статус, пока не выведем его из седации.
– Руки, – вдруг произнес Дон. – Что с его руками?
Хирург удивленно посмотрел на спецагента.
– Множественные ушибы, вывих левого лучезапястного сустава, трещина ладьевидной кости. Мы вправили сустав и наложили гипс. Разрывов сухожилий нет. Мелкая моторика должна восстановиться полностью.
Дон шумно выдохнул, чувствуя, как невидимые клещи, сжимавшие его грудную клетку, чуть ослабли. Чарли сможет писать. Он сможет держать мел.
– Можно к нему? – спросил Алан.
– Только на пару минут. В палату пустят только близких родственников. И будьте готовы: зрелище тяжелое.
***
Отделение нейрореанимации гудело приглушенным, стерильным шумом сложнейшей медицинской аппаратуры. В воздухе пахло спиртом и пластиком одноразовых систем.
Чарли казался крошечным на огромной функциональной кровати.
Его голова была плотно забинтована белым стерильным шлемом, из-под которого виднелись пластиковые трубки дренажей. Лицо – сплошная багровая маска из отеков и ссадин. Правая сторона была почти черной от гематомы. В горло уходила толстая интубационная трубка аппарата ИВЛ, мерно вздымавшая и опускавшая его грудь под простыней. Левая рука от пальцев до локтя была закована в белый гипс, а к правой тянулся целый лес капельниц с прозрачными и янтарными растворами.
Алан подошел к кровати, покачнулся и опустился на колени прямо на холодный линолеум, прижимаясь губами к загипсованной руке сына.
– Чарли... милый мой мальчик... – шептал старик, и крупные слезы капали на белоснежный гипс. – Что же они сделали с тобой...
Дон остался стоять в ногах кровати. Он смотрел на кардиомонитор, отслеживая каждый зубец сердечного ритма, каждую цифру внутричерепного давления. Он не мог подойти ближе. Ему казалось, что если он коснется брата, то разрушит ту хрупкую границу, которая сейчас удерживала Чарли на этом свете.
«Я должен был быть рядом, – билась в голове единственная безжалостная мысль. – Я учу людей выживать в перестрелках, я вычисляю террористов, а собственного брата бросил посреди города на растерзание стае бродячих псов».
– Дон, – не оборачиваясь, тихо позвал Алан. – Подойди к нему.
Дон медленно сделал два шага. Подошел к изголовью. Осторожно, едва касаясь, положил ладонь на неподвижное плечо Чарли. Кожа под больничной рубашкой была теплой – согревающие одеяла и теплые растворы сделали свое дело.
– Он слышит нас, Донни. Врачи говорят, что они всё слышат, даже в коме. Скажи ему.
Дон сглотнул вязкую слюну. Наклонился к самому уху брата, туда, где из-под бинтов выбивалась черная кудрявая прядь.
– Ты дома, Чарли, – хрипло произнес Дон. – Ты в безопасности. Мы с папой здесь. Хватит считать, слышишь? Просто отдохни. Никто больше тебя не тронет. Я клянусь тебе своей жизнью.
Линия на мониторе чуть дрогнула, меняя частоту, но Чарли остался неподвижен, убаюканный мощными дозами пропофола и фентанила.
***
Прошло двое суток.
Дон практически не покидал клинику. Дэвид силой заставил его спуститься в душевую приемного покоя, смыть с себя кровь и переодеться в чистую футболку и тренировочные штаны, которые привез Колби. Меган позаботилась о кофе и бутербродах, к которым никто не притрагивался.
Следствие шло полным ходом. Маркусу Дженкинсу и его подельникам уже предъявили обвинения по семи статьям федерального кодекса. Судья без колебаний отклонил ходатайство об освобождении под залог, оставив всех четверых в федеральной тюрьме до суда. Младший брат, Кевин, рыдал на допросах, осознав, что вместо диплома и спортивной карьеры его ждет четверть века за решеткой. Но Дону было всё равно. Возмездие свершилось на бумаге, но оно не могло повернуть время вспять.
На исходе вторых суток доктор Мартинес отключил подачу седативных препаратов.
– Отек спал, гематома рассосалась, – сообщил хирург, проверяя реакцию зрачков Чарли карманным фонариком. – Мы убираем дыхательную трубку. Теперь всё зависит от него самого.
Процедура экстубации была мучительной. Чарли закашлялся, захрипел, судорожно втягивая воздух собственными легкими. Медсестра быстро надела на него кислородную маску, успокаивающе поглаживая по плечу.
Дон сидел на стуле рядом, сжимая его здоровую ладонь. Алан дремал в кресле в углу, сморенный бесконечной тревогой.
Прошел час. Потом еще один.
Пальцы Чарли в руке Дона слабо шевельнулись.
Дон мгновенно подобрался, подаваясь вперед.
– Чарли?
Веки математика затрепетали. Правый глаз все еще был заплывшим, но левый медленно, с видимым трудом открылся. Взгляд был мутным, расфокусированным, блуждающим по белому потолку палаты.
– Где... – сорвался из-под маски сиплый шепот.
– Тихо, не говори. – Дон сжал его пальцы крепче. – Ты в больнице. В безопасности.
Чарли медленно повернул голову. Его взгляд наткнулся на лицо брата, скользнул по коротко стриженным волосам, по темным кругам под глазами Дона, по ссадине на его щеке. В глубине темного зрачка вспыхнула искра узнавания, а за ней – новая волна страха.
Чарли дернулся, приподнимаясь на локте, и тут же захлебнулся стоном: сломанные ребра отозвались острой, режущей болью.
– Тише! Лежи! – Дон мягко, но властно удержал его за здоровое плечо, возвращая на подушки. – Не дергайся, у тебя ребра сломаны. Тебе нельзя двигаться.
– Дон... – Чарли дышал часто, прерывисто, монитор за спиной испуганно запищал, фиксируя скачок пульса. – Дон, там... темно. Я упал. Я не мог... выбраться. Стены... отрицательный уклон... коэффициент сцепления...
– Всё позади, Чарли, – Дон провел ладонью по его лбу, убирая прилипшие волоски. – Я вытащил тебя. Помнишь? Я спустился вниз и вынес тебя на руках. Ты больше не там. Ты со мной.
Чарли замер, прислушиваясь к его голосу. Его дыхание начало постепенно выравниваться. Он опустил глаза на свою левую руку, заключенную в плотный гипсовый корсет.
– Моя... рука...
– Просто трещина и вывих, – поспешно сказал Дон. – Никаких разрывов. Врачи всё починили. Через месяц снимут гипс, будешь писать свои формулы так же, как раньше. Обещаю.
Чарли закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась одинокая слеза, оставляя след на чистой коже.
– Они... – прошептал он, и губы его задрожали. – За что, Дон? Я просто... я просто сказал ему, что закон сохранения энергии нельзя нарушить. Что расчет несущих конструкций – это жизнь людей. Нельзя ставить зачет за поддельный результат...
Дон почувствовал, как к горлу снова подступает яростный ком. Этот гениальный, чистый разум просто не был приспособлен к грязи и жестокости улиц. Чарли мыслил категориями абсолютной истины, а столкнулся с тупой, животной злобой тех, для кого истина не стоила ничего.
– Ты всё сделал правильно, Чарльз, – раздался от двери тихий, дрожащий голос.
Алан проснулся и теперь стоял у кровати, глядя на сына глазами, полными слез.
– Папа... – Чарли попытался улыбнуться разбитыми губами, но получилось лишь болезненное подобие гримасы.
Алан подошел, бережно накрыл ладонь сына своими руками и прижался к ней щекой.
– Ты дома, сынок. Всё кончилось. Всё позади.
Чарли посмотрел на отца, потом снова перевел взгляд на Дона.
– Кто они были? – тихо спросил он. – Я... я пытался вычислить их мотивы, пока лежал там. Я перебирал варианты. Корпоративный шпионаж? АНБ? Кто-то из старых дел Бюро?..
Дон горько усмехнулся и покачал головой.
– Нет, Чарли. Никаких шпионов. Никаких заговоров. Просто кучка тупых, трусливых ублюдков. Брат того самого студента, которому ты не поставил зачет, и пара его дружков.
Чарли замер. На его лице отразилось искреннее, глубочайшее недоумение. Гений, способный просчитать траекторию полета баллистической ракеты или алгоритм финансового рынка, не мог постичь банальную логику уличного отребья.
– Из-за... зачета? – переспросил он, словно не понимая значения этого слова. – Из-за четверки в ведомости?
– Люди бывают жестокими и глупыми, Чарли, – тихо сказал Дон. – Намного глупее твоих самых худших уравнений. Но больше они никому не причинят вреда. Никогда. Дэвид и прокуратура позаботились об этом. Они сядут на всю жизнь.
Чарли помолчал. Он медленно обвел взглядом палату – мерцающие экраны, капельницы, свет за окном, где занимался ясный калифорнийский рассвет.
– Я помню... – вдруг прошептал он, глядя прямо в глаза Дону. – Я помню свет. И ветер. Я думал, это галлюцинация от гипотермии. А потом... потом ты назвал меня малышом. И поднял.
Дон смутился, опустил глаза, но руки брата не отпустил.
– Я испугался, Чарли. Я в жизни так не боялся, как в те сутки, пока мы тебя искали.
Чарли слабо сжал пальцы брата. Силы в руке было мало, но это было настоящее, живое пожатие.
– Ты нашел меня, – сказал он просто и уверенно. Без формул. Без теорем. С абсолютной, не подлежащей сомнению детской верой, которая всегда жила в нем по отношению к старшему брату. – Ты всегда меня находишь.
Дон поднял голову и посмотрел на Чарли. В разбитом, измученном лице младшего брата снова проглядывал тот самый мальчишка, которого он когда-то учил бросать бейсбольный мяч на заднем дворе их дома. Тот самый мальчишка, ради которого Дон был готов сжечь этот мир дотла и отстроить заново.
– Всегда, – твердо ответил Дон, сжимая его ладонь в ответ. – В любой точке координат, братишка. Всегда.
А за окном палаты солнце поднималось над Лос-Анджелесом, заливая золотым светом просыпающийся город, стирая тени долгой, страшной ночи и обещая, что впереди будет новый день. И в этом дне они снова были вместе.