Обмен телами и жизнями
Правила чужой игры
– Хм, – задумчиво протянула Милана, и низкий, с хрипотцой голос Леона, вырвавшийся из ее горла, заставил ее саму вздрогнуть. Она потерла подбородок – свой новый, покрытый едва заметной щетиной подбородок, – и продолжила, глядя на заросшие плющом своды оранжереи. – Знаешь, в одной моей книге было что-то подобное. Ну, не совсем, конечно, но похоже. Герои тоже поменялись местами, и они… они искали способ все исправить. И нашли волшебника.
Леон, запертый в ее хрупком теле, издал звук, похожий одновременно на всхлип и смешок. Он сидел на каменном бордюре, обхватив колени тонкими руками, и выглядел как обиженный ребенок.
– О-о-о, отлично! – его сарказм сочился ядом, даже произнесенный ее тонким голосом. – Значит, нам надо найти волшебника? Прекрасный план, Мышка! Где тут у нас ближайшая лавка с магическими побрякушками? Может, заглянем после школы? Или ты предлагаешь нарисовать пентаграмму и вызвать Сатану? С твоими-то талантами к рисованию, думаю, получится кривой козлик, который в лучшем случае нагадит нам на головы.
Милана сжала кулаки. Эти большие, сильные кулаки с сбитыми костяшками. Внутри нее поднялась волна раздражения, горячая и непривычная. В своем теле она бы съежилась, промолчала, спрятала глаза. Но сейчас… сейчас она смотрела на него сверху вниз, и эта физическая доминация давала ей смелость, которой у нее никогда не было.
– Нет! – рявкнула она, и голос прозвучал так громко и властно, что эхо заметалось под стеклянным куполом. Леон даже вздрогнул. – Я не это имела в виду, идиот! Я о том, что это сюжетный троп! Когда герои меняются телами, это всегда для чего-то нужно! Они должны что-то понять. Пройти какой-то урок. Нам надо понять жизнь друг друга, понимаешь? Прожить ее. Почувствовать. Может быть, когда мы это сделаем, все вернется на свои места.
Она говорила сбивчиво, но страстно, пытаясь донести до него мысль, которая казалась ей единственно верной в этом хаосе. Это было похоже на разгадывание загадки в одной из ее любимых книг. Нужно было лишь найти ключ.
Леон медленно поднял на нее глаза. Ее глаза. Но взгляд был его – холодный, насмешливый, полный презрения.
– Ага, понял, – процедил он. – Я уже все понял. Понял, что ты слабачка. Что быть тобой – это постоянно мерзнуть, всего бояться и чувствовать себя ничтожеством, которое любая пигалица может толкнуть. Это всё? Урок пройден? Можем меняться обратно?
Это было слишком. Как удар под дых. Все унижения, все насмешки, все подножки и испорченные вещи – все это сконцентрировалось в одной этой фразе, брошенной ей в лицо. И что-то внутри Миланы сломалось. Тонкая, натянутая струна терпения лопнула с оглушительным звоном.
– Ты можешь хоть раз в жизни послушать кого-то, кроме себя?! – закричала она, делая шаг к нему. Мощное тело Леона двигалось само, полное праведного гнева. – Ты невыносим! Абсолютно невыносим! Ты думаешь, мне нравится быть тобой? Ходить в этой вонючей одежде, отбиваться от твоих тупоголовых дружков, которые только и умеют, что ржать и унижать других? Чувствовать, как все от тебя шарахаются, потому что ты – ходячая угроза? Это не жизнь, это тюрьма! Но я хотя бы пытаюсь думать, пытаюсь найти выход! А ты… ты только ноешь и оскорбляешь меня!
Он вскочил на ноги, и в его глазах, ее глазах, блеснула ярость вперемешку с отчаянием. Он был ниже ее почти на голову, и это бесило его еще больше.
– Как будто бы я в этом виноват! – выкрикнул он в ответ, и его голос сорвался на фальцет.
Эта фраза стала последней каплей. Она остановилась как вкопанная. Несколько секунд она просто смотрела на него, и гнев внутри нее сменился ледяным, всепоглощающим презрением.
– Как будто бы ты в этом виноват… – повторила она тихо, и низкий голос Леона придавал этим словам зловещую глубину. – Ты серьезно?
Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но осекся под ее взглядом.
– Иди ты, – бросила она, не повышая голоса. В этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике.
Она развернулась. Резко, на пятках, как это всегда делал он. И пошла прочь, не оглядываясь. Широкие плечи, уверенная походка, руки в карманах джинсов. Она чувствовала его взгляд спиной – растерянный, злой, беспомощный. Но впервые в жизни ей было все равно. Она уходила. Она оставляла его позади. И это было самое сильное ощущение за весь этот кошмарный день.
***
Леон остался один посреди заброшенной оранжереи. Звук ее удаляющихся шагов затих, и на него обрушилась тишина, густая и вязкая, как пыль на мертвых листьях. Он стоял, сжав маленькие, бесполезные кулачки, и чувствовал, как по щекам текут слезы. Ее слезы. Тело Миланы реагировало на его ярость и бессилие привычным для себя способом – плачем. И это было омерзительно.
– Ненавижу, – прошептал он, яростно вытирая слезы тыльной стороной ладони. Тонкая кожа покраснела от грубого прикосновения. – Ненавижу ее. Ненавижу это тело. Ненавижу всё!
Он пнул ногой старый глиняный горшок, но вместо привычного ощущения удара и глухого звука почувствовал лишь острую боль в пальцах ноги. Дурацкие балетки не давали никакой защиты. Он зашипел и запрыгал на одной ноге, проклиная все на свете.
Когда боль немного утихла, он опустился обратно на холодный камень. Гнев начал медленно отступать, оставляя после себя выжженную, гулкую пустоту. Она ушла. Просто развернулась и ушла. Как будто он был никем. Пустым местом. Так, как обычно он поступал с ней. Ирония была настолько злой, что хотелось смеяться.
Он посмотрел на свои руки. Руки Миланы. Длинные, тонкие пальцы, бледная кожа, аккуратные, коротко подстриженные ногти. Ни одного шрама, ни одной ссадины. Руки, которые умели выводить ровные строчки в тетради и держать книги, но совершенно не умели давать сдачи. Он вдруг вспомнил, как она сегодня на алгебре пошла сдавать контрольную. Вспомнил изумленное лицо училки. Она… умная. Не просто зубрила, а по-настоящему умная. Он никогда об этом не думал. Для него она была просто «мышкой», удобной мишенью, фоном для его крутизны.
А теперь он сидел в ее теле. И что он сделал за день? Опозорился на литературе, чуть не расплакался из-за упавшего портфеля и был послан… самим собой. Гениально.
Нужно было идти домой. В ее дом. Мысль об этом вызывала приступ тошноты. Встретиться с ее родителями, войти в ее комнату… Это было хуже, чем любой допрос у директора. Но и оставаться здесь, в сгущающихся сумерках, было нельзя. В этом теле ему было страшно. Он признался себе в этом с отвращением. Ему, Леону Соколову, было страшно.
Он поднялся и, хромая, побрел к выходу. Улица встретила его прохладным вечерним воздухом. Он поежился. Тонкий свитер совсем не грел. Он привык к своим плотным толстовкам и кожаной куртке, к ощущению брони, которая защищала его от мира. А это… это была просто тряпка.
Он шел по незнакомым улицам, сверяясь с адресом, который утром мельком увидел на каком-то конверте в ее рюкзаке. Район был другой. Тихий, зеленый, с аккуратными пятиэтажками и детскими площадками. Не его бетонные джунгли на окраине, где по вечерам лучше было не светиться. Здесь даже воздух пах иначе – не выхлопными газами, а скошенной травой и цветами с клумб.
Вот и нужный дом. Он помялся у подъезда, собираясь с духом. Потом набрал номер квартиры на домофоне.
– Да? – раздался в динамике мягкий женский голос.
Леон молчал, не зная, что сказать.
– Миланочка, это ты? Что-то случилось?
– Д-да, это я. Все нормально, – пропищал он, стараясь скопировать ее интонацию.
Дверь щелкнула, и он вошел в чистый, пахнущий хлоркой подъезд. Лифт. Он нажал на кнопку четвертого этажа. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя шпионом во вражеском тылу.
Дверь квартиры была приоткрыта. В коридоре его встретила невысокая женщина с добрыми, усталыми глазами и такими же, как у Миланы, русыми волосами, собранными в пучок. Она была в домашнем халате и тапочках.
– Милана, ну наконец-то! Я уже волноваться начала. Ты почему так поздно? И телефон не берешь.
Она шагнула к нему, чтобы обнять, и Леон инстинктивно отпрянул. Женщина замерла с протянутыми руками, и на ее лице отразилась обида.
– Прости, мам, – выдавил он, сам удивляясь этому слову. – Задумалась. Устала очень.
– Что-то случилось в школе? Ты какая-то бледная, – она с тревогой вглядывалась в его лицо. – Лера звонила, сказала, ты с ней даже не разговаривала. Вы поссорились?
– Нет, все нормально. Просто… голова болит, – повторил он свою утреннюю ложь. Это была единственная отмазка, которая приходила в голову.
– Опять? – вздохнула мама Миланы. – Может, тебе все-таки к врачу сходить? Ладно, иди, отдыхай. Ужин на плите, если проголодаешься.
Она погладила его по плечу. Ее прикосновение было легким, почти невесомым, но Леону показалось, что его ударило током. Он дернулся и, пробормотав что-то невнятное, шмыгнул в коридор, ища спасения.
– Твоя комната налево, – тихо сказала женщина ему в спину.
Он нашел нужную дверь и юркнул внутрь, захлопнув ее за собой. Прислонился спиной к гладкому дереву и выдохнул. Сердце все еще бешено стучало. Эта женщина… она была такой… заботливой. Она волновалась. Его мать обычно просто спрашивала, поел ли он, и на этом их общение заканчивалось.
Он медленно обвел взглядом комнату. И замер.
Комната Миланы была ее точным отражением. Светлые обои с мелким цветочным узором. Белый письменный стол, на котором все лежало в идеальном порядке: учебники стопкой, пенал с ручками, ноутбук. На стене висела пробковая доска, утыканная не постерами рок-групп, а какими-то рисунками, вырезками из журналов с красивыми пейзажами и расписанием уроков. Книжные полки ломились от книг. Фэнтези, классика, сборники стихов. Окно было украшено горшками с фиалками, а в воздухе витал тот самый запах, который он почувствовал утром в ее волосах, – лаванда и старая бумага.
Это был другой мир. Тихий, упорядоченный, уютный. Полная противоположность его собственной берлоге, где одежда смешивалась с пустыми банками из-под энергетика, а единственным украшением стен был вымпел футбольной команды.
Он подошел к столу. На открытой тетради по литературе лежала ручка. Рядом – черновик с какими-то набросками. Он присмотрелся. Это были не просто каракули. Это были зарисовки персонажей из книг, маленькие, детально проработанные эльфы и драконы. А на полях, почти незаметно, была нарисована карикатура. Высокая, угловатая фигура с наглой ухмылкой и растрепанными волосами. Он. Рядом с фигуркой было облачко с надписью: «Дай списать, Мышка!» Но рисунок не был злым. Фигурка выглядела скорее жалкой в своей самоуверенной глупости.
Леон почувствовал странный укол в груди. Так вот как она его видела. Не как монстра, а как… придурка.
Его взгляд упал на тумбочку у кровати. Там лежала толстая книга в потертой обложке. Он взял ее. «Хроники Зазеркалья». Название показалось смутно знакомым. Он открыл ее на случайной странице.
«…и тогда принц Элерион, запертый в теле простого конюха, понял, что королевская кровь и золотой камзол не делают тебя человеком. Сила была не в его мече, а в доброте конюха, его умении понимать лошадей и находить радость в простой работе. Чтобы вернуть свой облик, он должен был не доказать, что он принц, а научиться быть человеком…»
Леон захлопнул книгу, словно обжегся. Волшебник. Сюжетный троп. Понять жизнь друг друга.
Бред. Полный бред.
Он бросил книгу на кровать и прошелся по комнате. Его взгляд зацепился за зеркало на дверце шкафа. Он подошел ближе и посмотрел на свое отражение.
На него смотрела худенькая, бледная девушка с огромными, испуганными глазами. Ее русые волосы были растрепаны, на щеке алело пятно от его же грубой ладони. Она выглядела такой хрупкой, такой беззащитной. Он мог бы сломать ее одним движением. И он… он почти делал это. Каждый день. Не физически, но морально.
Он поднял руку – ее руку – и коснулся своего отражения. Холодное стекло. Под ним – лицо его жертвы. А за ним, в глубине зрачков, плескалась его собственная, чужеродная ярость и растерянность.
«Понял, что ты слабачка», – прозвучал в голове его собственный голос.
А была ли она слабачкой? Она терпела его выходки месяцами, молча, не жалуясь. Она умудрялась хорошо учиться, читать свои дурацкие книги, рисовать своих эльфов и жить в этом своем тихом, аккуратном мире, в то время как он постоянно пытался этот мир разрушить. А он? Он и одного дня не выдержал в ее шкуре. Уже был готов лезть на стену от бессилия и унижения.
Кто из них на самом деле был слабее?
От этой мысли стало не по себе. Она была неправильной, чужой, она рушила все, на чем строилась его жизнь. Он – сильный. Она – слабая. Он – охотник. Она – жертва. Так было всегда. Так должно было быть.
Он отвернулся от зеркала. Нет. Все это чушь. Книжные сказки для девчонок. Ему не нужно ничего «понимать». Ему нужно вернуть свое тело. Свою силу. Свою жизнь. А для этого придется снова поговорить с ней. Завтра. Но на этот раз… на этот раз он попробует по-другому. Не потому, что он что-то там «понял». А потому, что крики и оскорбления не сработали. Нужен был другой подход. Холодный расчет.
Он лег на ее кровать прямо в одежде. Кровать была мягкой и пахла лавандой. Он закрыл глаза, но сон не шел. Перед глазами стояло ее лицо в зеркале. И впервые в жизни, глядя на Милану, он не чувствовал ни раздражения, ни презрения. Только глухую, тяжелую усталость и один-единственный вопрос, от которого было некуда деться: что, черт возьми, теперь делать?