Обмен телами и жизнями
Эхо в чужой тишине
Леон лежал на чужой кровати, в чужой комнате, в чужом теле и чувствовал себя экспонатом в музее. Все вокруг было стерильно-правильным, до тошноты уютным и до одури чужим. Запах лаванды, который поначалу показался просто странным, теперь впитался в одежду и, кажется, в саму кожу, преследуя его, как молчаливый упрек. Он ненавидел этот запах. Он ненавидел мягкость подушки и почти невесомое одеяло. Его тело привыкло к жесткому матрасу, сбившейся в ком простыне и тяжести собственной кожаной куртки, которую он иногда даже не снимал, заваливаясь спать.
Сон не шел. Гнев и отчаяние, кипевшие в нем в оранжерее, схлынули, оставив после себя липкую, противную апатию. Он проиграл. Она, эта Мышка, впервые в жизни не испугалась, не съежилась, а просто посмотрела на него с холодным презрением и ушла. Ушла в его теле, с его походкой, оставив его здесь, в этой зефирной тюрьме, одного.
Что она сейчас делает? Идет по темным улицам в его мощном, сильном теле, и ей не страшно. Никто не посмеет ее тронуть. А он… он с трудом доплелся до ее дома, шарахаясь от каждой тени, вздрагивая от каждого резкого звука. Он чувствовал себя голым. Беззащитным. И это чувство было хуже любой боли.
Он перевернулся на спину и уставился в белый потолок. Что теперь? Ждать утра? Снова идти в школу и притворяться паинькой? Снова чувствовать на себе эти взгляды – насмешливые, любопытные, сочувствующие? От одной мысли к горлу подкатила тошнота. Ему нужна была своя жизнь. Свои друзья-идиоты, своя музыка, от которой дрожат стены, своя свобода делать то, что он хочет.
Его взгляд, скользя по комнате в поисках хоть чего-то, за что можно было бы зацепиться, наткнулся на тумбочку у кровати. Рядом с дурацкой книгой про принцев и конюхов лежали белые капельки наушников и телефон в простеньком прозрачном чехле. Ее телефон.
Мысль была быстрой и острой, как укол иглы. Там. Там может быть ответ. Или хотя бы что-то, что отвлечет его от собственных мыслей. Это было низко – рыться в чужих вещах. Но за сегодняшний день он опустился так низко, что еще один шаг вниз уже не казался чем-то значительным.
Он сел и взял телефон. Тонкий, легкий, холодный. Экран загорелся, требуя пароль. Леон усмехнулся. Что могла придумать такая, как она? Дата рождения? Слишком просто. Имя любимого книжного героя? Слишком предсказуемо. Он несколько раз провел пальцем по экрану, пытаясь угадать графический ключ. Круг. Квадрат. Ничего. На третий раз, просто от злости и скуки, он черканул по экрану размашистую букву «Z», как молнию. Экран моргнул и разблокировался.
Леон замер на секунду, удивленный собственной удаче. Надо же. Видимо, даже в ее упорядоченном мире находилось место для маленьких, резких молний.
Он открыл главный экран. Все было рассортировано по папкам: «Учеба», «Книги», «Музыка». Ни одной игры. Скука смертная. Его палец завис над иконкой мессенджера. Это был ящик Пандоры. Он знал, что не должен, но рука двигалась сама собой.
Список чатов был коротким и унылым. «Мама», «Лера», «Староста 10-Б». Ничего интересного. Он уже собирался закрыть приложение, разочарованный, как вдруг его взгляд зацепился за знакомое имя в самом низу списка, в архиве. «Леон Соколов». И его собственная, наглая до омерзения, фотография из профиля.
Что за черт?
Сердце, ее сердце, пропустило удар. Зачем ей чат с ним? Они никогда не переписывались. Он вообще не был уверен, что она знает, как пишется его фамилия.
Дрожащим пальцем он нажал на чат. И экран заполнился синими пузырями голосовых сообщений. Его голосовых сообщений.
Он тупо смотрел на них несколько секунд, не понимая. А потом до него дошло. Он никогда не отправлял ей сообщения напрямую. Но он часто записывал голосовые в общем чате класса или в чате своей компании, зная, что она там есть и все прочтет. Вернее, услышит. Это было частью пытки. Личное, адресное унижение, поданное под соусом общей шутки.
Рядом с телефоном лежали наушники. Недолго думая, он схватил их, воткнул в уши и нажал на первое сообщение в списке.
«Эй, Мышка, ты там жива? – раздался в ушах его собственный, издевательский голос, искаженный динамиком. – Слышал, ты сегодня опять споткнулась на ровном месте. Неуклюжая. Смотри под ноги, а то совсем развалишься. Ха-ха…»
Он нажал на паузу. Звук собственного смеха показался ему омерзительным. Он помнил этот день. Он сказал это в чате их компании, и все посмеялись. Он и не думал, что она это сохранит. Зачем?
Он включил следующее.
«Народ, прикиньте, наша зубрила сегодня отказалась дать мне списать. Сказала, надо было самому готовиться. Возомнила о себе, а? Мышка, ты там корону поправь, а то свалится, когда в следующий раз носом в пол уткнешься».
Еще одно.
«…и вот эта серая моль еще что-то там лепечет про домашку. Да кому она нужна, твоя домашка? Ты бы лучше на себя в зеркало посмотрела, может, поняла бы, почему у тебя друзей нет…»
Сообщения шли одно за другим. Короткие, злые, полные яда и самолюбования. Он слушал свой голос, и ему становилось не по себе. Со стороны это было еще гаже, чем в момент, когда он это говорил. Это была не сила. Это была мелочная, убогая злоба.
И самое странное – все сообщения были помечены как прослушанные. Некоторые – по несколько раз. И ни одно не было удалено. Она хранила их. Она переслушивала их.
Зачем?!
Это было настолько нелогично, что мозг отказывался это принимать. Нормальный человек удалил бы и заблокировал его к чертовой матери. Но она… она коллекционировала его оскорбления, как другие коллекционируют марки.
И тут в его памяти, как вспышка молнии, возникла сцена. Неделю или две назад. Шумный коридор на большой перемене. Он шел со Стасом и Артемом, как всегда, в центре внимания. И тут из-за угла выскочила она, Милана. Он не хотел, просто так получилось – он был большой, она маленькая, он не смотрел, куда идет, она спешила. Он толкнул ее плечом, несильно, но она не удержалась на ногах и, взмахнув руками, уронила свой телефон.
Телефон упал на пол экраном вверх. Он светился. На экране был открыт чат.
Она ахнула и бросилась поднимать его, но он был быстрее. Он наступил на край телефона ботинком, не давая ей его забрать.
– Опа, а что это у нас тут? – протянул он с ухмылкой. – С кем это ты переписываешься, Мышка? Секретный поклонник?
Он никогда не видел ее такой. Обычно она бледнела, но в тот раз ее лицо и шея залил густой, болезненный румянец. Она смотрела на телефон с таким ужасом, будто там были государственные тайны.
– Не с кем, – прошептала она, не поднимая глаз. – Отдай, пожалуйста.
– Ну уж нет, дай-ка погляжу, кто там запал на нашу серую мышку, – он наклонился, собираясь поднять телефон.
И в этот момент она сделала то, чего не делала никогда. Она рванулась вперед, почти выбив телефон из-под его ноги, схватила его, а заодно и валявшиеся рядом наушники, и, ничего больше не сказав, просто убежала, расталкивая удивленных школьников.
Тогда он только посмеялся ей вслед. «Во дает, точно кавалер какой-то тайный», – сказал Стас, и они забыли об этом через минуту.
Но сейчас…
Сейчас, сидя в ее комнате, в ее теле, с ее телефоном в руках, Леон вдруг понял.
А не со мной она чат слушала?
Мысль была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся. Слушать его издевательства в наушниках? Добровольно? Это какой-то новый вид мазохизма?
Но все сходилось. Открытый чат. Наушники, которые вечно торчали у нее из ушей. Паническая реакция. Она не хотела, чтобы он увидел, что она слушает его. Его голос.
Но почему она тогда так покраснела?
Этот вопрос никак не укладывался в голове. Если бы она его боялась, она бы побледнела. Если бы ненавидела – может, разозлилась бы. Но она покраснела. Так краснеют, когда смущаются. Когда застали за чем-то… сокровенным.
Неужели… неужели она в него влюблена?
Эта мысль была одновременно и лестной, и чудовищной. Влюблена в своего мучителя? Это же сюжет для какого-то больного романа. Но это объясняло бы все: и сохраненные сообщения (слушает его голос, потому что он ей нравится!), и румянец, и нежелание, чтобы он об этом узнал.
Он почувствовал странную смесь триумфа и отвращения. Даже будучи Мышкой, она все равно была девчонкой. А все девчонки были от него без ума. Даже эта. Просто у нее очень странный способ это показывать.
Он уже готов был уверовать в эту простую и удобную для его эго теорию, как вдруг его палец, листая историю чата, прокрутил дальше голосовых. Ниже шли сообщения, которых он не видел. Текстовые. Отправленные им. Но он не помнил, чтобы писал ей что-то.
Он присмотрелся. Иконка рядом с сообщениями была другой. Это были не отправленные сообщения. Это были черновики.
Первый черновик был ответом на его голосовое про «неуклюжую».
«Может быть, я и неуклюжая. Зато я не трачу свою жизнь на то, чтобы самоутверждаться за счет других. Попробуй хоть раз сделать что-то полезное, Соколов. Вдруг понравится».
Леон моргнул. Прочитал еще раз. Это написала она? Мышка?
Он пролистал ниже. Еще один черновик. Ответ на его издевку про контрольную.
«Может, если бы ты тратил столько же усилий на учебу, сколько на попытки меня унизить, тебе бы не понадобились мои шпоры. Но для этого же нужно напрягать мозг, а у тебя он, видимо, только для того, чтобы придумывать новые оскорбления».
Его глаза расширились. Дальше – больше.
«Почему у меня нет друзей? Может, потому что я не хочу окружать себя такими пустыми и злобными людьми, как твои? Я лучше буду одна, чем с кем попало».
«Корону поправить? Спасибо за совет, Леон. А тебе я бы посоветовала заглянуть в словарь и посмотреть значение слова «эмпатия». Хотя о чем это я. Слишком сложное слово для твоего примитивного лексикона».
Это был целый арсенал. Колкие, злые, бьющие точно в цель ответы на каждое его оскорбление. Она не просто слушала. Она отвечала. Мысленно. Набирала текст, полный ярости и горечи, а потом… потом стирала его или оставляла в черновиках. Она вела с ним войну, о которой он даже не подозревал. Войну в тишине ее комнаты, в безопасности экрана телефона.
Он откинулся на подушки, и телефон чуть не выскользнул из его ослабевших пальцев.
Никакая она в него не влюблена.
Эта догадка обрушилась на него, как ледяная вода. Она не слушала его голос, потому что он ей нравился. Она слушала, чтобы подпитать свою ненависть. Чтобы снова и снова пережить унижение, а потом, в одиночестве, дать волю своей ярости и написать то, что никогда не осмелилась бы сказать вслух. Румянец в коридоре… это был не румянец смущения. Это был румянец стыда и ужаса. Ее поймали с поличным. Поймали за тем, как она в сотый раз ковыряет свою рану, чтобы не забыть, как сильно она болит.
Он снова посмотрел на экран. На свои наглые голосовые и ее ядовитые, неотправленные ответы. Это был диалог двух людей, которые не слышали друг друга. Он кричал, чтобы унизить. Она молчала, чтобы выжить.
Он положил телефон на тумбочку. Запах лаванды больше не казался удушающим. Теперь он пах одиночеством.
Кто она такая, эта Милана? Не серая мышь, которую он себе придумал. И не влюбленная дурочка. А кто-то другой. Кто-то, кто прячет за тихим фасадом стальной стержень и тонны ярости. Кто-то, кто рисует на полях карикатуры и пишет в стол убийственные ответы. Кто-то, кто ведет свою собственную, невидимую войну.
Он встал и подошел к зеркалу. Девушка в отражении смотрела на него своими огромными, печальными глазами. Он больше не видел в ней жертву. Он видел бойца, запертого в окопах. И он, Леон, был ее вечным, персональным врагом, чьи атаки она изучала под микроскопом, чтобы выработать иммунитет.
От этой мысли стало холодно. Он всегда думал, что это он контролирует ситуацию. Что это он – центр их маленькой вселенной, а она – лишь спутник на его орбите. Какая самонадеянная глупость. У нее была своя вселенная. Сложная, тайная, полная книг, рисунков и неотправленных сообщений. И он в этой вселенной был не богом, а скорее стихийным бедствием. Раздражающим, предсказуемым и, в конечном счете, не таким уж и страшным, если знать, как от него защищаться.
Он снова лег на кровать и закрыл глаза. Вопросов стало еще больше, чем ответов. Но главный вопрос – «почему она покраснела?» – больше не казался таким уж важным. Теперь его мучило другое. Что она напишет в черновиках после сегодняшнего дня? После того, как он накричал на нее в оранжерее, а она впервые дала ему отпор?
Впервые в жизни Леон Соколов почувствовал себя не главным героем, а второстепенным, злобным персонажем в чужой, куда более сложной и трагичной истории. И это было самое страшное открытие за весь этот бесконечный, кошмарный день.