← Назад к обзору

Один на двоих

Шепот шторма в бархатных оковах

Месяц в особняке превратил жизнь Скарамуччи в изысканную пытку, где грань между ненавистью и зависимостью стерлась окончательно. Он больше не пытался бежать — не потому, что сдался, а потому, что каждый раз, когда он смотрел на карту города, он видел не пути отхода, а лишь территории, поделенные между «Фатуи» и кланом Каэдэхара. Весь мир стал для него тесным, и единственным местом, где он чувствовал себя по-настоящему живым, была эта золотая клетка.

Ночь опустилась на Ли Юэ душным покрывалом. В главной спальне, оформленной в стиле инадзумского минимализма, но с кричащей роскошью Снежной, пахло сандалом и дорогим коньяком. Скарамучча сидел на краю огромной кровати, его тонкие пальцы нервно сжимали шелк простыней. На нем была лишь тонкая ночная юката, которая едва прикрывала его хрупкое тело.

– Ты сегодня подозрительно молчалив, – раздался голос Тартальи из тени.

Рыжий стоял у окна, расстегивая манжеты рубашки. Его взгляд, обычно веселый и дерзкий, сейчас был тяжелым. Ревность в этом доме не утихала никогда, она лишь меняла форму. Сегодня поводом стал визит одного из дипломатов, который слишком долго задержал взгляд на Скаре во время ужина.

– А о чем мне говорить? – Скарамучча вскинул голову, и в полумраке его глаза индиго сверкнули холодным огнем. – О том, как мне надоело ваше постоянное присутствие? Или о том, что я чувствую себя экспонатом в музее?

– Ты не экспонат, – мягко возразил Кадзуха, выходя из ванной комнаты. Его волосы были распущены, платиновым водопадом ложась на плечи. – Ты — центр нашего мира. Но сегодня этот мир едва не пошатнулся. Ты ведь улыбнулся тому человеку, не так ли?

Кадзуха подошел к Скаре и опустился на колени перед ним, кладя руки на его бедра. Его прикосновение было прохладным, но Скарамучча почувствовал, как под этой прохладой пульсирует сдерживаемая ярость.

– Это была вежливость! – огрызнулся Скарамучча, хотя голос его предательски дрогнул. – Вы параноики. Оба.

– Мы просто не любим делиться, – Тарталья в два шага пересек комнату и оказался за спиной Скары. Он наклонился, обхватывая его за плечи и вдыхая запах его волос. – Особенно тем, что досталось нам с таким трудом.

– Я вам не принадлежу... – начал было Скара, но Тарталья резко развернул его к себе, заставляя повалиться на подушки.

– Принадлежишь, – отрезал рыжий, нависая над ним. – Каждой клеткой своего тела. Каждым своим вздохом. И сегодня мы напомним тебе об этом.

Кадзуха поднялся и сел рядом, его алые глаза внимательно следили за каждым движением Скарамуччи. Он не мешал Тарталье, он дополнял его. Это была их общая охота, их общий ритуал.

– Мы договорились, Чайльд, – тихо сказал Кадзуха, протягивая руку и медленно развязывая пояс юкаты Скарамуччи. – Никакой грубости. Только... полное подчинение.

Скарамучча хотел закричать, хотел ударить их, но когда пальцы Кадзухи коснулись его обнаженной кожи, а губы Тартальи прильнули к его шее, все слова застряли в горле. Его тело, предавшее своего хозяина уже давно, отозвалось мгновенно. Он был пассивен в их руках, но его пассивность была наполнена электричеством.

– Посмотрите на него, – прошептал Тарталья, чья рука скользнула вниз, оглаживая плоский живот Скары. – Он дрожит. Но не от страха, верно, малыш?

– Заткнись... – выдохнул Скарамучча, выгибаясь навстречу ласке. – Я ненавижу вас... обоих...

– Мы знаем, – Кадзуха накрыл его губы своими, прерывая протест.

Поцелуй Кадзухи был глубоким и нежным, он словно выпивал саму душу Скарамуччи, в то время как Тарталья действовал более напористо. Его руки были везде, они исследовали каждый изгиб, каждую впадинку, оставляя после себя жар. Ревность, которая терзала их весь вечер, теперь трансформировалась в неистовое желание обладать.

Тарталья и Кадзуха действовали как единый механизм. Когда один замедлялся, другой перехватывал инициативу. Скарамучча оказался в эпицентре шторма, где два океана сталкивались, а он был щепкой, летящей во тьму.

– Мой... – прорычал Тарталья, когда его губы нашли чувствительную точку за ухом Скары.

– Наш, – поправил его Кадзуха, его голос был сорванным и хриплым.

Скарамучча чувствовал, как его сознание затуманивается. Высокомерие, которое он носил как броню, рассыпалось в прах. Здесь, в тишине спальни, под тяжестью двух тел, он был просто юношей, который отчаянно нуждался в этом безумном, искаженном проявлении любви.

– Посмотри на нас, Скара, – Кадзуха заставил его открыть глаза. – Смотри только на нас.

Скарамучча сфокусировал взгляд. Перед ним были двое: рыжий бес, чья страсть была подобна пожару, и платиновый клинок, чья нежность была острее стали. Он видел в их глазах отражение своей собственной нужды.

– Пожалуйста... – сорвалось с его губ. Он сам не знал, о чем просит — прекратить это или никогда не останавливаться.

– Что «пожалуйста», куколка? – Тарталья усмехнулся, его движения стали более ритмичными и властными. – Хочешь, чтобы мы были нежнее? Или хочешь почувствовать, как сильно мы тебя жаждем?

Вместо ответа Скарамучча обхватил их обоих за шеи, притягивая ближе. Это был акт капитуляции, самый сладкий и самый горький в его жизни. Ревность Кадзухи и Тартальи друг к другу на мгновение отступила, уступая место общей одержимости тем, кто лежал между ними.

Ночь тянулась бесконечно. Звуки тяжелого дыхания, приглушенные стоны и тихий шепот клятв, которые никогда не будут нарушены, наполняли комнату. В этом акте любви не было равенства, но была странная, пугающая гармония. Один на двоих — Скарамучча принимал их обоих, позволяя им наполнять себя своей силой и своей яростью.

Когда всё закончилось, и тишина снова воцарилась в особняке, Скарамучча лежал без сил, его голова покоилась на плече Кадзухи, а рука Тартальи собственнически обнимала его поперек талии.

– Ты никуда не уйдешь, – тихо произнес Тарталья, закрывая глаза. Это не был вопрос, это была констатация факта.

– Он и не хочет, – Кадзуха нежно поцеловал Скарамуччу в макушку. – Ведь так, Скара? Ветер всегда возвращается в гавань, где его ждут.

Скарамучча ничего не ответил. Он чувствовал себя опустошенным и одновременно цельным. Завтра он снова наденет свою маску высокомерия, снова будет грубить слугам и язвить Тартарлье, но сегодня... сегодня он позволил себе быть просто их трофеем.

– Я всё еще вас ненавижу, – прошептал он в темноту, засыпая.

– Мы знаем, малыш, – донеслось до него два голоса одновременно.

И в этой ненависти было больше правды, чем в любой любви, которую он когда-либо знал. Ревность, страсть и власть сплелись в один тугой узел, который никто из них не хотел развязывать. Они были тремя частями одного разрушительного целого, и эта ночь стала еще одним звеном в цепи, которая надежно удерживала Скарамуччу в его шелковой тюрьме.