← Назад к обзору

Один на двоих

Шипы и лепестки в пламени одержимости

– Ты снова делаешь это, Скара, – голос Кадзухи прозвучал как шелест сухой листвы, но в нем чувствовалась сталь. – Ты снова пытаешься выстроить стену там, где мы уже давно проложили тропы.

Скарамучча даже не повернул головы. Он сидел на широком подоконнике в восточном крыле поместья, подтянув одно колено к груди. На нем была тонкая шелковая рубашка, подаренная Тартальей, и свободные домашние брюки. Ветер из открытого окна трепал его иссиня-черные волосы, а в руках он вертел свой Глаз Бога, который теперь слабо мерцал бирюзовым светом.

– Стены — это единственное, что отделяет меня от вашего удушающего внимания, – огрызнулся он, глядя на заходящее солнце. – Я не могу даже вздохнуть, чтобы один из вас не проверил частоту моего пульса.

– Мы делаем это, потому что ты — самая ценная вещь в этом доме, – Тарталья вошел в комнату, его шаги были тяжелыми, уверенными. Он только что вернулся с порта, и от него всё еще пахло порохом и морем. – И потому что ты слишком любишь рисковать. Твоя прогулка по рынку сегодня... Ты думал, мы не узнаем?

Скарамучча резко развернулся, его глаза индиго вспыхнули яростью.

– Я просто хотел купить чернильный камень! Один! Без сопровождения десяти амбалов из «Фатуи»!

– Ты разговаривал с торговцем, – Тарталья подошел вплотную, нависая над юношей. Его голубые глаза потемнели, в них заплескалась та самая жуткая, неконтролируемая ревность, которая пугала даже видавших виды наемников. – Он коснулся твоей руки, когда передавал сдачу. И ты не отдернул её. Ты улыбнулся ему, Скара.

– Это была вежливость, идиот! – выкрикнул Скарамучча, вскакивая с подоконника. – Вы оба совершенно ненормальные! Вы ревнуете меня к каждому столбу!

– Мы ревнуем тебя к миру, который хочет забрать тебя у нас, – Кадзуха подошел с другой стороны, отрезая путь к отступлению. Его лицо оставалось нежным, но в алых глазах читалась та же собственническая одержимость. – Тот человек... он смотрел на тебя так, словно имел право видеть твою красоту. Нам пришлось объяснить ему, что это право принадлежит только двоим.

Скарамучча замер, его сердце пропустило удар.

– Что вы сделали? – прошептал он, глядя на Кадзуху. – Он просто старик, продающий канцелярию!

– Мы просто закрыли его лавку навсегда, – Тарталья пожал плечами, словно речь шла о погоде. Он протянул руку и грубо схватил Скарамуччу за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Никто не должен касаться тебя. Никто не должен видеть ту улыбку, которую ты прячешь для нас. Ты — наш секрет, Скара. И мы не любим делиться.

– Вы чудовища, – Скара попытался вырваться, но хватка Тартальи была железной.

– Мы те, кто держит тебя на плаву в этом океане дерьма, – рыжий притянул его ближе, его дыхание опалило губы Скарамуччи. – И если для того, чтобы ты оставался только нашим, нам нужно сжечь этот город — мы это сделаем.

В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Скарамучча чувствовал, как между Тартальей и Кадзухой нарастает напряжение. Их ревность к окружающим была лишь верхушкой айсберга. Под ней скрывалась еще более жуткая ревность друг к другу. Они делили его, но каждый из них в глубине души хотел обладать им единолично.

– Отпусти его, Чайльд, – голос Кадзухи стал тихим и опасным. – Ты пугаешь его своей грубостью.

– О, не строй из себя святого, Каэдэхара, – Тарталья усмехнулся, не разжимая пальцев. – Ты ревнуешь его не меньше моего. Я видел, как ты смотрел на него сегодня утром, когда он читал твои дурацкие стихи. Ты хочешь запереть его в своих метафорах, чтобы он видел мир только твоими глазами.

– Я даю ему покой, который ты разрушаешь своим хаосом, – Кадзуха сделал шаг вперед, и воздух в комнате заискрился от столкновения двух стихий — Гидро и Анемо.

– Покой? – Тарталья расхохотался, и в этом смехе не было ни капли веселья. – Ему не нужен твой покой. Ему нужен драйв, ему нужно чувствовать себя живым, а не фарфоровой куклой в твоем саду!

Скарамучча чувствовал себя так, словно он находится в эпицентре шторма. Его Глаз Бога на поясе начал пульсировать, откликаясь на их энергию.

– Перестаньте... – прошептал он, но его не слышали.

– Ты считаешь, что имеешь на него больше прав, потому что был рядом в университете? – Кадзуха положил руку на эфес своего меча. – Но именно я нашел его в Инадзуме, когда он пытался скрыться.

– А я выкупил его свободу у тех, кто хотел его уничтожить! – Тарталья наконец отпустил подбородок Скары и развернулся к Кадзухе. – Я обеспечил ему безопасность, о которой ты мог только мечтать в своих скитаниях!

– Вы оба... – Скарамучча закричал, и внезапный порыв ветра из его рук раскидал бумаги на столе, заставляя занавески бешено забиться. – Вы оба ведете себя как животные! Я не вещь! Я не приз в вашем соревновании!

Он бросился к двери, но Тарталья перехватил его поперек талии, буквально сбивая с ног и швыряя на огромную кровать. Кадзуха мгновенно оказался рядом, блокируя выход с другой стороны.

– Ты никуда не уйдешь, пока мы не закончим, – Тарталья навис над ним, его глаза горели безумием. – Нам надоело играть в вежливость. Тебе придется выбрать, Скара. Или принять нас обоих без остатка, или...

– Или мы сами решим, кому ты принадлежишь в эту минуту, – закончил Кадзуха, опускаясь на колени на край кровати. Его пальцы коснулись щиколотки Скарамуччи, медленно поднимаясь к колену.

Скарамучча чувствовал, как страх смешивается с возбуждением. Эта жуткая, всепоглощающая ревность двух сильнейших мужчин была самым сильным наркотиком, который он когда-либо пробовал. Он ненавидел их за это, но в то же время осознавал, что без этой одержимости его жизнь станет пустой и бесцветной.

– Я ненавижу вас, – прохрипел он, вцепляясь пальцами в простыни. – Я ненавижу то, как вы смотрите на меня.

– Ложь, – Тарталья сорвал с него рубашку, обнажая бледную грудь, на которой всё еще виднелись следы их вчерашней страсти. – Тебе нравится быть центром нашего мира. Тебе нравится знать, что мы готовы убить любого ради твоего взгляда.

Кадзуха наклонился и поцеловал Скарамуччу в шею, прямо там, где пульсировала жилка. Его прикосновение было прохладным, успокаивающим, но в нем чувствовалась та же собственническая жажда.

– Ты — наш шторм, Скара, – прошептал Кадзуха. – И мы оба хотим утонуть в нем. Но Чайльд прав в одном... наша ревность друг к другу скоро сожжет этот дом, если ты не дашь нам обоим то, что мы хотим.

Тарталья грубо перехватил руки Скарамуччи, прижимая их к подушке над его головой.

– Сегодня ты не будешь язвить, – рыжий приник к его губам в требовательном, почти болезненном поцелуе. – Сегодня ты будешь только чувствовать. Чувствовать, как сильно мы тебя жаждем.

Скарамучча выгнулся навстречу ласке, его Глаз Бога вспыхнул бирюзой, и легкий вихрь закружился по комнате, гася лампы. В полумраке их глаза — голубые, алые и индиго — казались единственными источниками света.

Ревность Тартальи была подобна приливу — мощная, сокрушительная, не оставляющая места для вдоха. Он брал свое с напором, оставляя на коже Скары метки, которые не сойдут неделями. Он хотел, чтобы каждый, кто взглянет на юношу, видел — он занят.

Ревность Кадзухи была иной — она была как шелковая петля. Мягкая, почти незаметная, но неумолимо сжимающаяся. Он ласкал Скару с такой нежностью, что тот забывал, как дышать, но в каждом этом жесте было утверждение власти. Кадзуха забирал его душу, пока Тарталья забирал тело.

– Мой... – рычал Тарталья, впиваясь зубами в плечо Скарамуччи.

– Наш, – поправлял его Кадзуха, накрывая ладонь Тартальи своей на животе юноши.

Скарамучча тонул в этом двойном пламени. Он чувствовал, как его собственная гордость рассыпается в прах, уступая место первобытной потребности быть нужным. Он стонал, срывая голос, его пальцы царапали спину Тартальи, а ноги обвивали талию Кадзухи. В этот момент не было ни университета, ни криминальных разборок, ни Глаз Бога. Были только три изломанные души, нашедшие друг друга в этом безумии.

Когда всё закончилось, и тишина снова воцарилась в поместье, Скарамучча лежал в центре кровати, тяжело дыша. Тарталья и Кадзуха расположились по обе стороны от него, их тела всё еще были горячими и влажными.

– Вы... сумасшедшие, – выдохнул Скара, прикрывая глаза рукой.

– Возможно, – Тарталья притянул его к себе, не давая отстраниться. – Но ты — причина этого сумасшествия. И не думай, что завтра что-то изменится.

– Завтра я закажу новые шторы для этой комнаты, – спокойно произнес Кадзуха, перебирая волосы Скарамуччи. – Старые слишком прозрачны. Я не хочу, чтобы луна видела тебя таким.

Скарамучча фыркнул, но не стал спорить. Он знал, что их ревность — это их форма любви. И хотя она была жуткой, разрушительной и порой невыносимой, это была единственная любовь, которую он был готов принять.

– Больше никаких торговцев, – Тарталья приподнялся на локте, глядя Скаре прямо в глаза. – Если тебе что-то нужно — мы привезем это тебе. Если ты хочешь гулять — ты идешь с нами. Ты понял?

Скарамучча посмотрел на него, затем на Кадзуху, который ждал ответа с тем же напряжением. Он знал, что если скажет «нет», начнется новый виток их безумия. Но он также знал, что его «да» — это окончательная подпись под приговором его свободе.

– Понял, – прошептал он, отворачиваясь. – Но если мне будет скучно... я разнесу этот дом вашим же Анемо.

– Мы на это и рассчитываем, малыш, – Тарталья рассмеялся и прижал его к себе еще крепче.

Кадзуха поцеловал его в макушку, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что Скарамучча, наконец, расслабился. Он был в ловушке. В самой роскошной, самой опасной и самой желанной ловушке в мире. И пока эти двое смотрели на него с такой жуткой, искренней ревностью, он знал — он никогда не будет одинок.

За окном шумело море Ли Юэ, ветер шелестел в кронах деревьев, а в спальне, окутанной тенями, три сердца бились в унисон, связанные узами, которые были прочнее любой стали и слаще любого яда. Ревность была их защитой, их проклятием и их единственной правдой. И в этой правде Скарамучча, наконец, нашел свой дом.