← Назад к обзору

Огонь что греет но не жгет

Горький вкус покорности

Утро в Кастильо-де-ла-Мота началось не с пения птиц, а с тяжелого, давящего осознания реальности. Мустафа открыл глаза и несколько мгновений смотрел в высокий потолок, расписанный причудливыми узорами, в которых не было ни капли привычного османского изящества. Здесь всё было массивным, каменным, холодным.

Слуги вошли бесшумно. Они принесли серебряные подносы, на которых дымился свежий хлеб, лежали истекающие соком фрукты и стоял кубок с вином, разбавленным водой. Мустафа даже не взглянул на еду. Он сидел на краю огромной постели, обхватив плечи руками, словно пытаясь удержать внутри остатки того человека, которым он был еще месяц назад.

– Унесите это, – произнес он на ломаном испанском, которому его начали обучать с первого дня пленения.

Слуги переглянулись, но не посмели спорить. Однако едва тяжелые дубовые двери закрылись за ними, как в коридоре раздались иные шаги. Мустафа узнал их мгновенно – чеканный, властный ритм, от которого сердце против воли начинало биться чаще.

Георг вошел без стука. На нем был камзол из черного бархата, а на груди поблескивала золотая цепь. Его взгляд сразу упал на нетронутый завтрак, который слуги еще не успели унести далеко.

– Ты снова испытываешь моё терпение, Мустафа, – голос герцога был обманчиво мягким, но в нем вибрировала сталь. – Я ведь предупреждал тебя вчера. Твое тело – теперь моя забота. И я не позволю тебе истощать его.

Мустафа поднял голову. Его лицо осунулось, глаза лихорадочно блестели.

– Ты можешь запереть меня здесь, Георг. Можешь лишить меня родины и семьи. Но ты не можешь заставить меня хотеть жить в этом позоре. Каждый кусок, съеденный здесь, кажется мне ядом.

Герцог медленно подошел к нему. Он не выглядел рассерженным; скорее, в его глазах читалось опасное воодушевление. Он жестом приказал слугам оставить поднос на столе и удалиться. Когда дверь захлопнулась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине.

– Позор – это сдаться и умереть от голода в углу, как побитый пес, – Георг остановился прямо перед шехзаде. – А ты – лев. И если лев не ест из кормушки, хозяин должен накормить его сам.

Прежде чем Мустафа успел осознать его намерение, Георг сел в тяжелое кресло с высокой спинкой и властно потянул принца за руку. Мустафа попытался отшатнуться, но хватка герцога была неоспоримой. Одним резким, но расчетливым движением Георг усадил Мустафу к себе на колени.

– Что ты делаешь?! – вскричал Мустафа, вспыхнув от макушки до кончиков пальцев. – Пусти! Это... это немыслимо!

Он отчаянно забился в руках герцога, но Георг лишь крепче обхватил его за талию одной рукой, прижимая к своей широкой груди. Вторая рука герцога легла на затылок Мустафы, пальцы запутались в его волосах, удерживая голову.

– Тише, – прошептал Георг ему в самое ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу. – Чем больше ты борешься, тем больше сил теряешь. Ты ведь не хочешь, чтобы я позвал стражу и они увидели своего «великого принца» в таком положении?

Мустафа замер. Унижение жгло сильнее раскаленного железа. Он, наследник престола, перед которым склонялись паши и беи, сейчас сидел на коленях у чужестранца, прижатый к нему так тесно, что чувствовал биение чужого сердца.

– Ты чудовище, – выдохнул он, прекратив попытки вырваться, но всё еще дрожа от ярости.

– Я тот, кто не даст тебе исчезнуть, – Георг протянул руку к подносу и взял ломтик спелого персика. – Открой рот, Мустафа.

– Нет.

Герцог чуть сильнее сжал его затылок, вынуждая посмотреть на себя. В его глазах не было издевки – только странная, пугающая нежность и абсолютная убежденность в своей правоте.

– Мустафа, не заставляй меня действовать жестко. Я хочу, чтобы ты понял: твоя гордость – это стена, которую я разрушу кирпич за кирпичом. И начну я с этого. Ешь.

Он поднес фрукт к губам шехзаде. Мустафа плотно сжал челюсти, глядя в упор на своего похитителя. Несколько секунд длилось их безмолвное противостояние. Георг не отводил взгляда, и в его зрачках Мустафа видел свое отражение – бледное, измученное, но всё еще прекрасное.

– Если ты не съешь это сам, – тихо произнес Георг, – я прикажу привести твоего слугу и... ты знаешь, что будет. Его кровь будет на твоих руках только потому, что ты слишком горд, чтобы принять пищу.

Мустафа зажмурился. Слеза, которую он так старался удержать, всё же скатилась по его щеке. Он медленно приоткрыл рот.

Георг вложил кусочек персика ему в рот. Сладость сока показалась Мустафе горькой, как полынь. Он жевал медленно, едва подавляя желание выплюнуть еду, но рука герцога на его талии стала чуть мягче, почти ласкающей.

– Вот так, – похвалил Георг, и в его голосе прозвучало искреннее восхищение. – Хороший мальчик. Ты видишь? Мир не рухнул.

– Я ненавижу тебя, – прошептал Мустафа, проглатывая кусок.

– Ненависть – это тоже чувство, – Георг взял кусок хлеба, намазанный медом. – Она лучше, чем безразличие. Она означает, что я для тебя существую. Что я занимаю твои мысли.

Он продолжал кормить его, кусочек за кусочком. Сначала Мустафа сидел напряженно, как натянутая струна, но постепенно силы начали оставлять его. Тепло тела Георга, его уверенные движения, аромат дорогого табака и мускуса, исходящий от его одежды – всё это странным образом усыпляло волю.

Когда с завтраком было покончено, Георг не спешил отпускать его. Он взял кубок с водой и поднес к губам Мустафы. Тот послушно отпил, чувствуя, как холодная влага приносит облегчение пересохшему горлу.

– Ты очень красив, когда не хмуришься, – Георг свободной рукой медленно провел по скуле Мустафы, стирая большим пальцем остаток сока с его губы. – Твои глаза... в них столько огня. Я хочу, чтобы этот огонь горел для меня, а не против меня.

– Этого никогда не будет, – голос Мустафы был едва слышен. – Мое сердце осталось в Стамбуле. Моя душа принадлежит моему народу.

Георг усмехнулся и, наклонившись, коснулся губами виска шехзаде.

– Твой народ считает тебя мертвым. Твой отец уже выбирает нового наследника. Здесь, в этих стенах, у тебя нет титула. Есть только ты и я. И я обещаю тебе, Мустафа: придет день, когда ты сам придешь в мои покои. Не по приказу, а потому что это место станет для тебя единственным убежищем.

Мустафа хотел возразить, хотел выкрикнуть, что этого не случится и через тысячу лет, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как защита, которую он выстраивал вокруг себя, начинает давать трещины. Забота Георга была ядовитой, она подчиняла и лишала воли, но в то же время она давала странное чувство безопасности, которого он не знал даже во дворце отца, где каждый шаг мог стать последним из-за интриг Хюррем Султан.

Георг наконец разжал объятия и позволил Мустафе встать. Шехзаде пошатнулся, его ноги были словно ватными. Он отошел к окну, стараясь не смотреть на герцога.

– Сегодня днем мы отправимся на прогулку верхом, – буднично сообщил Георг, поднимаясь с кресла. – Я хочу показать тебе свои земли. И не вздумай пытаться бежать. Лошадь, которую тебе дадут, обучена следовать за моей.

– Ты и здесь лишаешь меня выбора? – Мустафа обернулся, его лицо снова приняло маску холодной гордости.

– Я даю тебе свободу в тех границах, которые могу позволить, – Георг подошел к двери, но остановился. – И надень тот синий кафтан, о котором я говорил. Тебе идет цвет неба.

Когда дверь закрылась, Мустафа бессильно опустился на пол. Его трясло. Он коснулся своих губ, которых только что касались пальцы Георга. Это было безумие. Это было грехопадение, за которое не было прощения. Но почему тогда в глубине души, там, где жила самая потаенная правда, он чувствовал не только ужас, но и странное, пугающее тепло?

Он посмотрел на пустой поднос. Георг победил в этой маленькой битве. Он заставил его принять пищу, заставил подчиниться. Но Мустафа поклялся себе, что его дух останется непокоренным. Он не знал, что для такого человека, как герцог Альба, сломленный дух был не нужен. Ему нужен был Мустафа целиком – с его гордостью, его огнем и его добровольной любовью.

И приручение только начиналось. Каждое прикосновение, каждый ласковый взгляд, каждая проявленная власть были лишь нитями в той сети, которую Георг плел вокруг османского принца.

Мустафа подошел к зеркалу. Из него на него смотрел человек, которого он едва узнавал. В глазах этого человека уже не было той ясности, что раньше. В них поселилось смятение.

– О, Аллах, дай мне сил, – прошептал он, закрывая лицо руками.

Но в тишине комнаты ему почудился низкий голос герцога: «Твой Бог не слышит тебя здесь. Здесь слышу тебя только я».

Мустафа медленно подошел к шкафу и достал синий кафтан. Его пальцы дрожали, когда он застегивал пуговицы. Он знал, что делает шаг в бездну, но в этой бездне его ждали руки, которые обещали никогда его не отпускать. И эта мысль, вопреки всему, больше не казалась ему такой невыносимой, как раньше.