← Назад к обзору

Огонь что греет но не жгет

Шелковые нити судьбы

Прогулка верхом по окрестностям замка Кастильо-де-ла-Мота не была похожа на те стремительные скачки, к которым Мустафа привык в санджаках. В Манисе или Амасье он летел вперед, обгоняя ветер, чувствуя себя частью своего коня и господином земли. Здесь же всё было иначе.

Под ним был великолепный андалузский жеребец — белоснежный, с мощной шеей и умными глазами. Но, как и предупреждал Георг, конь был вымуштрован до пугающего совершенства. Стоило герцогу натянуть поводья своего вороного жеребца, как конь Мустафы тут же замедлял шаг, словно привязанный невидимой нитью.

– Посмотри на эти долины, Мустафа, – Георг указал хлыстом на расстилающиеся внизу виноградники, залитые золотистым светом предзакатного солнца. – Всё, что видит твой взор, принадлежит моему роду уже сотни лет. Эта земля сурова, но она верна тем, кто умеет ею править.

Мустафа молчал. Синий кафтан, на котором настоял герцог, плотно облегал его плечи, и он чувствовал себя в нем не принцем, а наряженной куклой. Ветер трепал его волосы — тюрбан он надевать не стал, и это давало странное, почти болезненное ощущение беззащитности.

– Твоя земля красива, герцог, – наконец произнес Мустафа, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Но она чужая. В ней нет тепла, которое я знал.

– Тепло создают люди, а не камни, – Георг пришпорил коня и поравнялся с Мустафой так близко, что их стремена столкнулись. – Ты упрямо ищешь повод для печали. Но оглянись: разве я держу тебя в подземелье? Разве я морю тебя голодом?

– Ты лишил меня имени, – Мустафа резко повернул голову к нему. – Для всего мира шехзаде Мустафа убит разбойниками. Ты похоронил меня заживо, Георг. Как я могу радоваться красоте твоих долин, зная, что моя мать рыдает над пустым гробом?

Лицо Георга на мгновение ожесточилось. Он резко натянул поводья, заставляя обоих коней остановиться на самом краю обрыва. Внизу шумела горная река, разбиваясь о камни.

– Твоя мать... – герцог произнес это слово с легким оттенком пренебрежения. – Она была бы счастлива узнать, что ты жив, если бы знала, какая участь ждала тебя в Стамбуле. Ты ведь не глупец, Мустафа. Ты знал, что отец уже подписал твой смертный приговор. Роксолана не успокоилась бы, пока твоя голова не украсила бы ворота Топкапы.

– Это была бы почетная смерть! – выкрикнул Мустафа, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который так восхищал герцога. – Смерть шехзаде от руки своего повелителя — это судьба. А жизнь здесь, в тени твоих капризов... это медленное увядание.

Георг вдруг рассмеялся — громко, искренне, пугая птиц в кустах.

– Почетная смерть? Ты готов подставить шею под шнурок ради призрачной верности человеку, который тебя предал? – Он протянул руку и крепко сжал запястье Мустафы. – Здесь ты будешь жить. Ты будешь дышать, чувствовать вкус вина и тепла. Ты будешь моим самым ценным сокровищем, и ни одна душа в мире не посмеет причинить тебе боль.

Мустафа попытался вырвать руку, но герцог держал крепко. В этом жесте не было грубости, скорее властное покровительство.

– Ты говоришь о любви, – прошептал Мустафа, чувствуя, как к горлу подступает комок. – Но любовь не рождается из насилия.

– Приручение требует времени, – Георг отпустил его руку и ласково провел пальцами по тыльной стороне ладони принца. – Сначала зверь ненавидит клетку. Потом он привыкает к руке, которая его кормит. А потом он понимает, что вне этой руки для него нет мира.

Они вернулись в замок, когда сумерки уже окутали башни сизым туманом. Мустафа был измотан — не столько физически, сколько морально. Каждое слово Георга, каждый его взгляд проникали под кожу, заставляя сомневаться в том, что раньше казалось незыблемым.

В покоях его ждала горячая ванна. Пар поднимался над мраморной купелью, пахло маслами и травами. Мустафа хотел остаться один, но Георг не ушел. Он сел в кресло у камина, наблюдая за тем, как слуги помогают шехзаде раздеться.

Мустафа замер, когда один из слуг потянулся к завязкам его рубахи.

– Прочь, – бросил он, и в его голосе прорезался властный тон наследника империи. – Я справлюсь сам.

Слуги испуганно посмотрели на герцога. Георг едва заметно кивнул, и они поспешно вышли, оставив их вдвоем.

– Ты стесняешься меня? – спросил Георг, в его голосе слышалась легкая усмешка.

– У нас не принято, чтобы мужчина смотрел на наготу другого без нужды, – Мустафа стоял спиной к нему, его пальцы запутались в тесемках.

Георг встал и подошел к нему. Мустафа почувствовал его приближение всем телом — от герцога исходил жар, словно от раскаленной печи.

– Позволь мне, – тихо сказал Георг.

Его большие, мозолистые ладони легли на плечи Мустафы. Шехзаде вздрогнул, но не отстранился. Герцог медленно, почти благоговейно начал распутывать завязки. Когда рубаха соскользнула с плеч Мустафы, обнажая его худое, но мускулистое тело, Георг на мгновение затаил дыхание.

– Ты само совершенство, – выдохнул он, и его ладони скользнули вниз по лопаткам принца. – Твоя кожа как тончайший шелк.

Мустафа закрыл глаза. Его учили быть воином, учили командовать армиями, но никто никогда не учил его тому, как реагировать на такую нежность от мужчины. Это пугало его больше, чем кандалы. Это было искушение, против которого у него не было оружия.

– Зачем ты это делаешь? – голос Мустафы сорвался на шепот. – Ты ведь герцог. У тебя могут быть лучшие женщины Испании.

– Женщины... – Георг фыркнул, его губы коснулись обнаженного плеча Мустафы. – Они все одинаковы. В них нет той искры, того благородства и той боли, что я вижу в тебе. Ты — вызов, Мустафа. Ты — молитва, которую я хочу выучить наизусть.

Он развернул Мустафу к себе. Шехзаде прикрыл грудь руками, чувствуя себя совершенно беззащитным. Его лицо пылало.

– Посмотри на меня, – приказал Георг, и в его тоне снова появилась та жесткость, которая заставляла подчиняться.

Мустафа поднял взгляд. В глазах герцога он увидел не похоть, а нечто гораздо более опасное — всепоглощающую страсть, смешанную с обожанием.

– Я никогда не причиню тебе вреда, если ты будешь честен со мной, – Георг взял его лицо в свои ладони. – Ты здесь не раб. Ты — сердце этого замка. Моя опора. Моя единственная слабость.

– Слабость? – Мустафа горько усмехнулся. – Ты силен как никогда. Ты сломал мою жизнь.

– Я подарил тебе новую, – отрезал Георг. – И сегодня ночью ты начнешь это понимать.

Он подвел Мустафу к ванне и помог ему войти в воду. Тепло окутало тело шехзаде, расслабляя напряженные мышцы. Георг взял губку и, опустившись на колено рядом с мраморным краем, начал медленно омывать плечи и спину принца.

Это было странное действо. В нем было что-то ритуальное. Мустафа сидел неподвижно, чувствуя, как каждое движение Георга стирает остатки его сопротивления. Когда герцог касался его шеи или проводил губкой по груди, по телу Мустафы пробегала странная дрожь. Это не был страх. Это было пробуждение чего-то темного, глубоко скрытого, о чем он никогда не смел даже думать.

– Твой пульс участился, – заметил Георг, его пальцы задержались на сонной артерии Мустафы. – Ты боишься меня или себя?

– Я не знаю, – честно ответил Мустафа, открывая глаза. – Всё, во что я верил, рушится. Ты... ты заставляешь меня чувствовать то, чего не должно быть.

Георг улыбнулся — на этот раз нежно, без тени торжества.

– Это жизнь, Мустафа. Она не подчиняется законам султанов или пастырей. Она просто течет в нас.

Когда Мустафа вышел из воды, Георг сам обернул его в мягкую простыню и помог дойти до постели. В комнате горели только свечи у изголовья, отбрасывая длинные тени на стены.

– Ложись, – сказал герцог, и это был не приказ, а просьба.

Мустафа лег, чувствуя невероятную легкость в теле. Георг сел рядом, на край кровати. Он долго смотрел на принца, словно запоминая каждую черту его лица.

– Я останусь здесь, пока ты не уснешь, – произнес Георг, накрывая руку Мустафы своей.

– Почему ты так добр ко мне сегодня? – спросил Мустафа, глядя в потолок.

– Потому что я видел твою слезу за завтраком, – тихо ответил Георг. – Я не хочу твоих слез, Мустафа. Я хочу твоего доверия.

Мустафа не ответил. Он чувствовал, как сон медленно овладевает им. Тепло руки Георга успокаивало, дарило странное чувство защищенности. Впервые за долгое время ему не снились янычары с обнаженными мечами или холодные глаза отца. Ему снился запах жасмина и тихий голос, обещающий, что он больше никогда не будет один.

Среди ночи Мустафа проснулся от того, что ему стало холодно. Он повернулся и увидел, что Георг всё еще здесь. Герцог уснул прямо в кресле, подперев голову рукой. В неверном свете догорающих свечей его лицо казалось моложе и мягче.

Мустафа долго наблюдал за ним. Этот человек похитил его, лишил всего, что было ему дорого. Он должен был ненавидеть его до последнего вздоха. Но вместо ненависти в груди шехзаде теснилось странное, щемящее чувство.

Он вспомнил, как Георг кормил его с рук. Как защищал его достоинство перед слугами. Как касался его кожи — так, словно Мустафа был сделан из тончайшего хрусталя.

В Топкапы он всегда был «будущим султаном». Инструментом власти. Надеждой одних и проклятием других. Никто и никогда не смотрел на него просто как на человека, достойного любви. Никто не спрашивал, чего хочет он сам.

Мустафа осторожно сел в постели. Его взгляд упал на кафтан, брошенный на стул. Синий. Цвет неба. Цвет свободы, которой у него больше не было, но на смену которой приходило нечто иное — тяжелое, сладкое и пугающее подчинение.

Он снова лег, поглубже зарываясь в подушки.

– Ты действительно станешь моей крепостью? – прошептал он в темноту, зная, что Георг не слышит.

На следующее утро Георг зашел к нему с новостями. Его лицо было серьезным.

– Мои шпионы донесли, что в Стамбуле официально объявлен траур, – сказал он, присаживаясь на край кровати. – Твой брат Селим назван наследником. Твои вещи розданы беднякам. Тебя больше нет, Мустафа.

Мустафа закрыл глаза. Сердце болезненно сжалось, но крика не последовало. Он ожидал этого. И всё же, услышать подтверждение было всё равно что получить удар кинжалом.

– Значит, я действительно мертв, – глухо произнес он.

– Для них — да, – Георг взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. – Но для меня ты только начинаешь жить. Сегодня мы поедем к морю. Ты увидишь, что мир не заканчивается границами твоей империи.

Мустафа кивнул. У него не было сил бороться. Гордость всё еще жила в нем, но она трансформировалась. Теперь это была гордость человека, который принял свою судьбу и решил найти в ней смысл.

Прошла неделя, затем другая. Жизнь в замке вошла в определенную колею. Георг действовал мастерски: он чередовал моменты абсолютной власти с проявлениями глубочайшей нежности. Он мог сурово отчитать Мустафу за отказ надеть испанский костюм, а через час принести ему редкую книгу на арабском, которую с трудом разыскал в Толедо.

Он приучал Мустафу к себе, как приучают дикого сокола. Сначала — кожаная перчатка и путы, затем — лакомый кусочек, и наконец — полет, но только туда, куда укажет хозяин.

Однажды вечером, когда они сидели в библиотеке, Георг подошел к Мустафе сзади и положил руки ему на плечи.

– Ты стал спокойнее, – заметил он. – Твой взгляд больше не ищет выхода в каждом окне.

– Выхода нет, Георг, – Мустафа откинул голову, касаясь затылком груди герцога. – Ты окружил меня такой заботой, что она стала прочнее любых стен.

– Это и была моя цель, – Георг наклонился и поцеловал его в макушку. – Я хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь хозяином. Всё, что моё — твоё. Кроме одного.

– Чего же? – Мустафа повернулся в его руках.

– Твоей воли, – Георг посмотрел ему прямо в глаза. – Твоя воля принадлежит мне. Ты можешь приказывать слугам, можешь тратить моё золото, можешь перестраивать этот замок. Но когда я зову тебя — ты должен идти. Когда я касаюсь тебя — ты должен отвечать.

Мустафа сглотнул. Это было прямое требование подчинения, без прикрас.

– А если я откажусь? – тихо спросил он.

Георг не ответил словами. Он просто притянул Мустафу к себе и накрыл его губы своими. Это был их первый настоящий поцелуй — властный, требующий, не оставляющий места для сомнений.

Мустафа замер. В голове зашумело, земля поплыла под ногами. Всё его существо вопило о том, что это неправильно, что это грех. Но его тело... тело предательски отозвалось на ласку. Он почувствовал вкус вина и табака, почувствовал силу этих рук, которые могли раздавить его, но вместо этого бережно держали.

Когда Георг отстранился, Мустафа тяжело дышал. Его глаза были затуманены.

– Ты... ты не должен был, – выдохнул он.

– Должен, – Георг погладил его по щеке. – Ты слишком долго был один, Мустафа. Слишком долго нес на плечах груз целой империи. Позволь мне нести его за тебя. Просто будь моим.

В ту ночь Мустафа впервые сам коснулся руки Георга, когда тот провожал его до комнаты. Это было мимолетное движение, почти случайное, но герцог заметил его. Его глаза вспыхнули победным огнем.

Приручение близилось к завершению. Гордый шехзаде, который готов был умереть за свою честь, постепенно превращался в человека, который нашел в своем похитителе то, чего ему не хватало всю жизнь — защиту и безусловную принадлежность.

Мустафа еще не знал, что впереди его ждут долгие годы в этом замке, что он полюбит эти холодные камни и эти чужие долины. Он еще не знал, что имя «Мустафа» останется в прошлом, а здесь, в Испании, он станет легендой — таинственным принцем герцога Альбы, чья красота и печаль воспевались в песнях.

Но в тот вечер, засыпая, он впервые почувствовал, что он дома. Не в Стамбуле, не в Амасье, а здесь — там, где его ждал Георг. Золотая клетка захлопнулась, но птица больше не хотела улетать. Она научилась петь для своего хозяина, и эта песня была полна горькой, но неоспоримой любви.