← Назад к обзору

Огонь что греет но не жгет

Шепот кастильских ночей

Прошло три месяца с того дня, как Мустафа впервые переступил порог Кастильо-де-ла-Мота не как гость, а как бесценная собственность герцога Альбы. Время в замке тянулось иначе, чем в шумном Топкапы. Здесь не было бесконечных докладов визирей, звона янычарской стали и удушливого аромата благовоний, за которыми скрывался запах яда. Здесь был камень, ветер и Георг.

Мустафа сидел в кресле у камина, на его коленях покоилась книга в кожаном переплете — трактат по философии на латыни, который он пытался разбирать вместе с учителем, нанятым герцогом. На нем была белая рубашка из тончайшего полотна с кружевными манжетами и черные кюлоты. Он больше не сопротивлялся европейскому платью. Напротив, он находил в нем странное утешение: эта одежда принадлежала другому человеку, не тому Мустафе, который должен был взойти на османский престол.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался холодный ночной воздух, а вслед за ним — Георг. Он был в дорожном плаще, припорошенном снегом, — первая зима в Кастилии оказалась суровой.

– Ты всё еще не спишь, – Георг сбросил плащ на руки слуге и жестом приказал всем выйти.

Мустафа поднял глаза от книги. Его лицо, когда-то суровое и напряженное, теперь смягчилось, хотя в глубине темных глаз всё еще таилась тень былой печали.

– Я ждал тебя, – просто ответил он.

Эти слова заставили Георга замереть. Он подошел к камину, протягивая озябшие руки к огню, но его взгляд был прикован к Мустафе. Каждый раз, возвращаясь из поездок в Мадрид или к границам своих владений, он боялся увидеть в глазах пленника прежний холод или, что еще хуже, безразличие. Но Мустафа ждал.

– Мадрид завален снегом, – Георг сел на скамью у ног Мустафы, нарушая все правила этикета, которые сам же так ревностно насаждал. – Король спрашивал о тебе. Слухи о моем «восточном госте» дошли до самого дворца.

Мустафа напрягся, его пальцы сильнее сжали переплет книги.

– И что ты ответил?

– Что ты — мой дальний родственник, принц из далеких земель, который ищет убежища, – Георг положил ладонь на колено Мустафы, чувствуя через ткань тепло его тела. – Я сказал, что ты болен и не можешь принимать посетителей. Я не позволю им пялиться на тебя, Мустафа. Ты не диковинка для забавы двора.

– Я благодарен тебе за это, – Мустафа закрыл книгу и отложил её в сторону. – Иногда мне кажется, что я действительно болен. Болен этим местом, этим покоем... и тобой.

Георг резко подался вперед, сокращая расстояние между ними. Его лицо, обветренное и мужественное, сейчас выражало почти мальчишеское нетерпение.

– Это не болезнь, – прошептал он, и его рука скользнула выше, к бедру шехзаде. – Это жизнь, которая наконец-то принадлежит тебе. Без страха перед братьями, без тени отца. Ты чувствуешь это?

– Я чувствую, что становлюсь другим, – Мустафа не отстранился, его рука невольно легла на плечо герцога. – Раньше я знал, кто я. Я был мечом империи. А теперь... кто я теперь, Георг? Твой пленник? Твой воспитанник? Или просто тень, живущая в твоем замке?

Георг поймал его руку и прижал её к своим губам. Его поцелуи были горячими, почти жадными.

– Ты — моя душа, Мустафа. Ты — то единственное, ради чего я готов сжечь этот замок и всю Испанию в придачу.

Он поднялся и, не разрывая зрительного контакта, потянул Мустафу за собой. Они подошли к окну, за которым бушевала метель. В стеклах отражались блики пламени, создавая иллюзию, что комната парит в золотистом мареве.

– Я привез тебе подарок, – Георг достал из кармана камзола небольшую коробочку.

Внутри на бархатной подушечке лежал перстень с огромным изумрудом, обрамленным черными бриллиантами. Камень напоминал зелень садов Манисы, по которым Мустафа так тосковал в первые недели.

– Это слишком дорого, – Мустафа покачал головой. – У меня и так есть всё, что мне нужно.

– Надень его, – голос Георга стал жестче, в нем проснулся властный герцог. – Я хочу видеть его на твоей руке. Пусть он напоминает тебе, что ты принадлежишь не только себе, но и мне.

Мустафа помедлил, глядя на кольцо. Это были еще одни кандалы, пусть и из золота. Но когда он посмотрел на Георга, он увидел в его глазах такую неприкрытую мольбу, смешанную с обожанием, что его сердце дрогнуло. Он медленно протянул руку, позволяя Георгу надеть перстень на его палец.

– Теперь ты отмечен, – довольно произнес герцог.

Он обнял Мустафу сзади, прижимая к себе, и положил подбородок ему на плечо. Они стояли так долго, слушая вой ветра. Мустафа чувствовал силу этого человека, его непоколебимую уверенность, которая теперь служила ему щитом.

– Георг... – тихо позвал Мустафа.

– Да, мой принц?

– Почему ты никогда не спрашиваешь, люблю ли я тебя? Ты требуешь покорности, ты требуешь верности... но никогда не спрашиваешь о сердце.

Георг замер. Его руки на талии Мустафы сжались чуть сильнее.

– Потому что я боюсь ответа, – признался он после долгой паузы. – Я знаю, как я тебя заполучил. Я знаю, что я украл твою жизнь. Требовать любви после этого — значит быть безумцем. Мне достаточно того, что ты не отталкиваешь меня. Мне достаточно видеть, как ты расцветаешь под моей защитой.

Мустафа развернулся в его объятиях. Он смотрел на герцога снизу вверх, и в его взгляде впервые за всё время не было ни капли горечи.

– Ты не украл мою жизнь, Георг. Ты спас её. Мой отец... он любил меня, но его любовь была тяжелее свинца. Она требовала от меня быть тем, кем я не являюсь. А ты... ты любишь меня таким, какой я есть. Слабым, сломленным, лишенным трона.

Он потянулся и впервые сам коснулся губ Георга. Это был легкий, почти невесомый поцелуй, пахнущий медом и ночной прохладой. Но для герцога Альбы этот жест значил больше, чем все победы его предков.

– Аллах свидетель, я никогда не думал, что мужчина может стать моим миром, – прошептал Мустафа, отстранившись. – Но когда тебя нет рядом, замок кажется пустым и холодным. Это и есть любовь, о которой поют ваши поэты?

Георг не ответил словами. Он подхватил Мустафу на руки, словно тот ничего не весил, и понес его к огромной постели под балдахином. Мустафа обвил его шею руками, пряча лицо на его груди.

В ту ночь в покоях герцога не было места для гордости и титулов. Были только два человека, нашедшие друг друга вопреки всем законам мира и веры. Георг был нежен, как никогда раньше. Он касался тела Мустафы так, словно изучал священное писание, запечатлевая в памяти каждую родинку, каждый шрам.

– Ты мой, – шептал он, покрывая поцелуями плечи принца. – Только мой. Никто не отнимет тебя у меня. Ни султаны, ни короли, ни сама смерть.

Мустафа отвечал на его ласки с искренностью, которая пугала его самого. Он больше не чувствовал позора. Напротив, в объятиях Георга он обретал ту целостность, которой ему всегда не хватало. Здесь ему не нужно было быть идеальным наследником. Здесь он мог быть просто Мустафой — любимым и желанным.

Когда под утро они лежали, переплетясь телами под тяжелым меховым покрывалом, Мустафа смотрел на догорающие угли в камине.

– Георг? – позвал он сонным голосом.

– М-м?

– Если когда-нибудь мой отец узнает, что я жив... если он пришлет за мной корабли... что ты сделаешь?

Георг приподнялся на локте, его глаза в полумраке блеснули холодным стальным блеском.

– Я потоплю его флот еще на подходе к берегам Испании, – спокойно ответил он. – И я лично отрублю голову любому, кто посмеет произнести твое имя без моего позволения. Ты больше не принадлежишь Османам, Мустафа. Ты принадлежишь Альбе. Ты — сердце этого замка.

Мустафа улыбнулся и закрыл глаза, прижимаясь к теплому боку герцога.

– Хорошо, – выдохнул он. – Потому что я не хочу возвращаться. Там я был принцем, обреченным на смерть. А здесь я — человек, который обрел дом.

Сон сморил его быстро. Георг еще долго лежал, прислушиваясь к ровному дыханию Мустафы. Он знал, что впереди будет много трудностей. Будут интриги при дворе Карла V, будут попытки шпионов Сулеймана выведать правду, будут внутренние демоны Мустафы, которые еще не раз напомнят о себе.

Но сейчас, в этой тихой кастильской ночи, Георг чувствовал себя самым могущественным человеком на земле. Он приручил льва. Он превратил ненависть в преданность, а гордость — в любовь.

Он осторожно поправил прядь темных волос, упавшую на лоб Мустафы, и прикоснулся губами к его виску.

– Спи, мой сокол, – прошептал он. – Твои крылья теперь в моих руках, и я никогда не дам им снова коснуться земли.

За окном метель начала стихать. На востоке забрезжил первый, едва заметный свет, предвещая новый день — день, в котором шехзаде Мустафа окончательно растворился в тени герцога Альбы, став его самой прекрасной и самой охраняемой тайной.

Утром Мустафа проснулся первым. Он лежал неподвижно, наблюдая за тем, как солнечные лучи пробиваются сквозь тяжелые портьеры, рисуя на полу золотые полосы. Георг всё еще спал, его рука тяжело покоилась на талии Мустафы, собственнически удерживая его даже во сне.

Мустафа посмотрел на свою руку, на которой поблескивал изумрудный перстень. Он вспомнил Стамбул: бесконечные коридоры Топкапы, холодные глаза Хюррем, вечное ожидание удара в спину. Всё это казалось теперь далеким сном, декорациями к чужой пьесе.

Он осторожно высвободился из объятий Георга и подошел к окну. Замок просыпался: во дворе слышались крики конюхов, звон посуды на кухне, лай собак. Это был его мир. Его новая реальность.

– О чем ты думаешь? – раздался за спиной низкий голос Георга.

Мустафа обернулся. Герцог сидел в постели, взъерошенный, с обнаженным торсом, и смотрел на него с той же жадной нежностью, что и накануне.

– О том, что сегодня я хочу поехать к реке, – ответил Мустафа с легкой улыбкой. – Я хочу увидеть, как лед ломается о камни.

– Мы поедем, – Георг встал и подошел к нему, на ходу набрасывая на плечи халат. – Мы поедем куда угодно, Мустафа. Весь этот мир — твой, пока ты со мной.

Он обнял его, и Мустафа доверчиво прислонился спиной к его груди. Приручение закончилось. Началась жизнь, в которой больше не было места для одиночества. Гордый шехзаде нашел свою гавань, и хотя она была окружена чужими стенами и чужими богами, для него она стала единственным местом, где он мог дышать полной грудью.

– Я люблю тебя, Георг, – произнес он так тихо, что слова почти утонули в шуме просыпающегося замка.

Но Георг услышал. Он замер, и на его лице отразилось такое потрясение, словно он только что увидел чудо. Он развернул Мустафу к себе и долго всматривался в его лицо, ища следы лжи или притворства. Но видел только искренность и покой.

– Повтори, – выдохнул он.

– Я люблю тебя, – повторил Мустафа, на этот раз громче и увереннее. – И я не боюсь этого.

Георг подхватил его и закружил по комнате, смеясь от счастья. Его триумф был полным. Он получил не только тело, не только верность, но и душу своего пленника. И в этом холодном кастильском замке, среди снегов и камней, расцвела любовь, которая была сильнее империй и выше всяких запретов.

Они вышли на балкон, и холодный ветер ударил им в лица. Но Мустафа не вздрогнул. Он стоял рядом с Георгом, рука об руку, глядя на свои новые владения. Солнце поднималось выше, освещая путь, который им предстояло пройти вместе. И Мустафа знал: что бы ни принесло будущее, он больше никогда не будет один. Его золотая клетка превратилась в крепость, а его похититель — в его жизнь.