Охота на звезду
Приговор на чистом листе
Сакагучи Анго даже не посмотрел на старого друга, хотя уголок его тонких губ едва заметно дрогнул от привычного раздражения. Он подошёл к оцепеневшему генералу, достал из нагрудного кармана безупречно отглаженного форменного пиджака плотное удостоверение в бордовой кожаной обложке и неторопливо раскрыл его перед лицом Тэтсуи.
– Генерал Судзумия Тэтсуя, – голос Анго звучал сухо, монотонно и беспощадно, словно шорох перелистываемых архивных дел в закрытом хранилище. – Именем Специального отдела по делам одарённых при Министерстве внутренних дел, а также по прямому распоряжению генеральной военной прокуратуры и комитета национальной безопасности... вы отстранены от занимаемой должности и задержаны.
Тэтсуя замер. Дуло армейского пистолета в его руке слегка опустилось, но палец на спусковом крючке всё ещё оставался напряжённым до белизны. В желтоватых глазах генерала, до этого выражавших лишь надменную уверенность в собственной непогрешимости, промелькнула первая трещина – ядовитая смесь удивления и бешеной, закипающей ярости.
– Что за цирк, советник? – хрипло выдавил Тэтсуя, медленно обводя взглядом машины с правительственными знаками. – Ты смеешь размахивать гражданскими корочками перед командующим гарнизоном?! Твой отдел существует только до тех пор, пока армия позволяет вам играть в шпионов! Мой ордер завизирован трибуналом!
– Этот трибунал уже полтора часа даёт показания военной контрразведке, – спокойно парировал Анго, поправив круглые очки в тонкой золотой оправе средним пальцем. – Судья Ямамото, столь щедро поставивший подпись под вашим фальшивым предписанием, был взят с поличным при попытке перевести на офшорный счёт транш в пять миллионов йен. Транш, отправленный с одного из ваших подставных фондов помощи ветеранам.
Рядом послышался приглушённый смешок. Дазай, прислонившись к перилам крыльца, покачивался на носках туфель, с явным наслаждением наблюдая за тем, как рушится тщательно выстроенная крепость генерала.
– Я же говорил, Анго-кун невероятно дотошен, – протянул Дазай, обращаясь к стоявшему рядом Ацуши. – Когда дело доходит до грязных денег военных чинуш, он вгрызается в отчёты так, будто от этого зависит годовой запас его любимого растворимого кофе.
– Замолчите! Все замолчите! – рявкнул Тэтсуя, и его лицо пошло багровыми пятнами.
Военная выправка, которой он так гордился, начала давать сбои: плечи генерала слегка опустились, дыхание стало частым и неровным. Он резко обернулся к застывшим офицерам своего личного эскорта, которые всё ещё держали винтовки наперевес:
– Капитан! Капитан Танака! Какого чёрта вы стоите?! Перед вами государственные изменники и террористы! Приказываю ликвидировать помеху! Арестовать Сакагучи Анго за пособничество вооружённому мятежу! Это прямой приказ командующего округом!
Но стройные ряды солдат не сдвинулись с места.
Капитан Танака, молодой офицер с посеревшим лицом, опустил автомат стволом в землю. Его взгляд блуждал между направленным на них клинком Фукудзавы, значками военной полиции и генералом, чья безупречная репутация стального столпа государства только что рассыпалась в прах посреди мостовой.
– Господин генерал... – тихо произнёс капитан, сглотнув вязкую слюну. – Полномочия Специального отдела подтверждены кодом красного уровня. Мы... мы не можем стрелять в военную прокуратуру. Это трибунал.
– Трусы! Жалкий биоматериал! – зарычал Тэтсуя, окончательно теряя человеческий облик.
Он резко развернулся обратно к лестнице. Вся его ненависть, всё бессилие перед рушащимся миром сконцентрировались на одной-единственной фигуре. На девушке в каштановой шляпе, которая стояла на ступенях крыльца, глядя на него сверху вниз своими яркими, безжалостно ясными янтарными глазами.
– Это всё ты... – прошипел он, вскидывая пистолет обеими руками. – Ты и твой выродок-брат! С самого твоего рождения ты была браком! Ошибкой природы! Твоя мать отравила этот дом своей гнилой слабостью, а ты посмела растоптать моё имя?! Я создал тебя! Я научил твоё никчёмное тело двигаться и выживать! И я же заберу твою жизнь обратно!
Воздух взорвался звуком выстрела.
Тэтсуя нажал на спуск, целясь точно в грудь дочери. Туда, где под тонкой тканью платья билось слабое сердце и хрипели больные лёгкие.
Рю истошно закричал, пытаясь броситься вперёд:
– Хоши!!
Но Хоши даже не вздрогнула.
Её пальцы двигались не под влиянием страха – ими руководила безупречная моторика художника, отточенная тысячами часов академического рисунка и безжалостными спаррингами в закрытых спортзалах отцовского поместья. Графитовый стержень с неуловимой для человеческого глаза скоростью рассёк поверхность гладкого листа в чёрном кожаном скетчбуке.
– Чёрно-белым шрифтом, – прошептала она одними губами.
Пуля калибра девять миллиметров, летевшая со скоростью триста пятьдесят метров в секунду, преодолела расстояние в десять шагов. Но за миллиметр до ткани её пальто пространство сгустилось. Из воздуха, сотканного из монохромных линий туши и графита, материализовалась наклонная титановая призма размером не больше чайного блюдца.
Удар! Раздался визгливый металлический скрежет. Пуля, встретив наклонную плоскость идеального геометрического расчёта, срикошетила вертикально вверх, срезав верхушку кленовой ветки над крыльцом, и бессильно упала на карниз.
Титановая призма тут же осыпалась лёгкой чёрной пылью, оседая на подол платья девушки.
Тэтсуя ошеломлённо нажал на спуск второй раз, но Хоши уже не стояла на месте.
Она сделала один плавный, стелющийся шаг вниз по ступеням. Годы тренировок, которыми отец пытался выбить из неё индивидуальность, превратились в её собственное оружие. Она двигалась не как боевой автомат Тэтсуи – её движения напоминали танец, точный и непрерывный, словно линия туши, выведенная мастером каллиграфии на шелку.
Девушка ушла с линии огня в слепую зону Тэтсуи – ту самую зону, о которой она знала с десяти лет, когда отец заставлял её стоять в спаррингах до потери сознания.
Хлёсткий хлопок ладони – и дуло генеральского пистолета ушло в сторону, послав вторую пулю в бетонную урну.
Второй удар, короткий и выверенный, пришёлся ребром ладони точно в лучезапястный сустав мужчины. Кости Тэтсуи отозвались глухим хрустом, пальцы разжались, и тяжелое армейское оружие со стуком покатилось по брусчатке прямо под ноги Юкичи Фукудзавы. Директор агентства лишь слегка наступил носком деревянной гэты на рукоять, исключая любую возможность перехвата.
Тэтсуя отшатнулся назад, баюкая онемевшую кисть. Его лицо побледнело, на лбу выступили крупные капли холодного пота. Он тяжело дышал, глядя на дочь снизу вверх из грязи у крыльца.
Хоши остановилась перед ним на расстоянии одного шага. Её каштановая шляпа даже не сбилась. Ветер шевелил песчано-коричневые пряди с рыжими концами, открывая аккуратный шрам над левым глазом.
– Ты ошибался, отец, – её голос звучал не громко, но в утренней тишине улицы каждое слово падало с весом гранитной плиты. – Ты всю жизнь твердил, что мама была слабой, потому что она умела любить, прощать и плакать. Ты презирал её за то, что она видела красоту там, где ты видел только плацдарм для наступления.
– Замолчи... – прохрипел генерал, пытаясь выпрямиться, но ноги отказывались держать его с прежней властной твердостью.
– Ты сломал её тело и её разум своей методичной, серой пустотой, – продолжала Хоши, и в её янтарных глазах не было ни ярости, ни триумфа – лишь бесконечная, холодная печаль взрослого человека, простившегося с призраками детства. – Ты думал, что страх – это цемент, на котором держится мир. Но страх хрупок. Стоит человеку перестать бояться твоего голоса, и ты превращаешься в ничто. Обычного, стареющего человека с испорченными нервами и пустой душой.
Она медленно закрыла свой скетчбук. Звук захлопнувшейся кожаной обложки прозвучал как выстрел правосудия.
– Твоя служба окончена, Тэтсуя. В этом доме, в этом городе и в нашей жизни.
– Господин генерал Судзумия, положите руки за голову, – подошедшие оперативники военной полиции в бронежилетах без лишних церемоний заломили руки Тэтсуи за спину.
Щёлкнули тяжелые стальные наручники. Один из конвоиров подобрал с земли генеральскую фуражку, покрытую дорожной грязью, и брезгливо бросил её в салон правительственного автомобиля.
Тэтсуя не кричал. Он позволил увести себя к машине, но перед тем, как захлопнулась бронированная дверь, его остекленевший взгляд в последний раз метнулся к крыльцу. Там, рядом с Хоши, стоял Рю. Шестнадцатилетний юноша больше не сжимался от ужаса. Он стоял прямо, расправив плечи, и смотрел на своего создателя без тени сыновнего страха. Только с презрением.
Когда колонна автомобилей военной прокуратуры тронулась с места, увозя бывшего генерала на закрытую базу для допросов, на улице наконец воцарилась настоящая тишина. Солдаты гарнизона, оставшиеся без командующего, организованно грузились в свои броневики под строгим надзором капитана Танаки, спешившего увести людей до прибытия прессы.
Хоши стояла неподвижно, глядя вслед удаляющимся красным габаритным огням.
Внезапно её плечи мелко дрогнули. Воздух в лёгких словно превратился в колючую стекловату. Она судорожно прижала пальцы к грудине, сделала прерывистый вдох и согнулась пополам в приступе надсадного, сухого кашля. Напряжение последних часов, бой в академии, раскалённый воздух и выброс адреналина брали своё.
– Стар! – Рю в мгновение ока оказался рядом, бережно подхватывая сестру под локоть. – Эй, ты чего?! Держись, слышишь?! Доктор! Где эта женщина с чемоданом?!
– Не ори, сопляк, у меня прекрасный слух, – раздался спокойный, уверенный голос Акико Йосано.
Доктор агентства неспешно спустилась по ступеням, держа в руках портативный ингалятор и стакан с тёплой водой. Она мягко, но властно отстранила запаниковавшего подростка, положила ладонь на спину Хоши между лопатками и слегка надавила на нужные биологические точки.
– Дыши медленно, – скомандовала Йосано. – Вдох носом на четыре счёта, выдох ртом. Не пытайся вдохнуть всё утро разом, твои бронхи сейчас воспалены. Вот, возьми.
Хоши послушно прижала ингалятор к губам, сделала два глубоких вдоха лекарственной смеси и прикрыла глаза. Тёплый туман расширил спазмированные дыхательные пути, жжение в груди постепенно сменилось прохладой. Она сделала ещё один осторожный вдох и выпрямилась, убирая со лба выбившуюся прядь.
– Спасибо, Йосано-сэнсэй... Простите за беспокойство.
– Брось эти церемонии, дорогая, – хмыкнула Акико, пряча ингалятор в карман фартука. – После того, как ты раскатала по асфальту спесь целого армейского генерала без единой капли крови, ты имеешь полное право покашлять столько, сколько твоей душе угодно. Но режим постельного отдыха на ближайшие три дня я тебе лично выпишу. И попробуй только нарушить – свяжу простынями.
Хоши слабо, искренне улыбнулась.
Рядом послышались торопливые шаги. Наоми, не выдержав нахлынувших эмоций, бросилась к кузине и крепко обняла её за талию, уткнувшись носом в шерсть пальто:
– Хоши-нэ-сан! Всё закончилось! Господи, я так боялась, когда он достал пистолет! Ты была такой... такой невероятной!
– Наоми, осторожнее, ты же её задушишь! – всполошился Дзюнитиро, подбегая следом, хотя на его собственном бледном лице сияла широкая, бесконечно облегчённая улыбка. Он неловко положил руку на плечо сестры. – Всё обошлось. Слава богу.
– Вы отлично сработали, Танидзаки, – одобрительно кивнул Куникида, спускаясь к ним и делая быструю пометку в своём блокноте перьевой ручкой. – Отклонение от графика спасательной операции составило всего двенадцать минут, что в условиях вмешательства армейского командования является вполне приемлемым результатом. Хотя количество разрушений в академии искусств потребует длительного бюрократического согласования с мэрией.
– Ой, Куникида-кун, не будь таким занудой в столь прекрасное утро! – Дазай подошёл к ним, небрежно закинув руки за голову. – Подумаешь, пара стен и паркет! Зато какой сюжет! Какая драма! Отвергнутый мафиози, коварный отец-милитарист, тайный спаситель из рядов врага и прекрасная художница, защищающая семейную честь! Я почти готов написать об этом поэму... если, конечно, очаровательная Хошико-чан не согласится совершить со мной двойное...
Договорить детектив не успел, потому что тяжелый кулак Куникиды со свистом опустился точно на его макушку, впечатав Дазая лицом в декоративные перила крыльца.
– Не смей донимать пострадавшую своими суицидальными бреднями, бинтованный тунеядец!! – взревел Доппо, потрясая блокнотом. – У человека дыхательная недостаточность, а ты забиваешь ей голову мусором!
Ацуши, стоявший чуть поодаль, неловко потёр затылок и тихо рассмеялся, глядя на эту привычную суматоху. Затем юноша подошёл к Хоши и почтительно поклонился:
– Судзумия-сан. Я рад, что вы в безопасности. Ваша способность... то, как вы рассчитали баланс несущих конструкций вчера ночью в мастерской... это было поразительно. Вы спасли нас от обрушения крыши.
– Спасибо тебе, Ацуши-кун, – мягко отозвалась Хоши, коснувшись кончиками пальцев полей своей шляпы. – Если бы твой тигр не задержал пепельные пики Хиро, моим чертежам не хватило бы времени материализоваться. В искусстве, как и в бою, всё решает идеальный тайминг. Ты был безупречен.
Парень слегка покраснел от искренней похвалы и смущённо улыбнулся.
Пока детективы препирались и обсуждали прошедшую ночь, Сакагучи Анго закончил отдавать распоряжения своим подчинённым и неспешным шагом подошёл к директору Агентства.
– Господин Фукудзава, – Анго вежливо склонил голову.
– Советник Сакагучи, – директор ответил сдержанным поклоном. – Благодарю за оперативное содействие. Без вмешательства Специального отдела нейтрализация Тэтсуи Судзумии повлекла бы за собой прямое вооруженное столкновение с армейскими частями. Это принесло бы ненужные жертвы городу.
– Это наша работа, – сухо ответил Анго, доставая из портфеля тонкую серую папку. – Генерал давно находился в оперативной разработке. Его связи с радикальными элементами и попытки милитаризации Йокогамы переходили все допустимые границы. Однако у нас не было неопровержимых улик, связывающих его с финансированием незаконных группировок одарённых. Материалы, предоставленные вашим анонимным источником... Окумой Мичиру, кажется? Они стали недостающим звеном.
Анго повернулся к Хоши. Его строгий, чиновничий взгляд за стеклами очков на мгновение потеплел:
– Судзумия-сан. На время проведения судебного процесса и реструктуризации имущества вашей семьи вам и вашему брату присвоен статус свидетелей особой государственной важности. Армейская опека над Рю аннулирована сегодняшним решением суда. Полные права опекуна временно переданы вам, как совершеннолетней родственнице первой линии.
Рю, услышав эти слова, шумно втянул воздух сквозь зубы. Его золотые глаза расширились, а губы задрожали:
– Это значит... мы свободны? Совсем? Он больше никогда не сможет...
– Генерал Тэтсуя отправится в тюрьму строгого режима для военных преступников на срок не менее двадцати пяти лет, – отчеканил Анго. – Даже если его адвокаты совершат чудо, он никогда больше не наденет погоны и не получит права приблизиться к вам ближе, чем на пять километров. Вы свободны, молодой человек.
Рю замер, переваривая услышанное. Шестнадцать лет страха. Шестнадцать лет бесконечных упрёков, криков, муштры, холодных взглядов за обеденным столом и ощущения собственной абсолютной никчёмности. Всё это... просто растворилось в воздухе этого сырого осеннего утра.
Парень медленно повернулся к сестре, сделал шаг и уткнулся лбом в её плечо, натянув капюшон своей толстовки до самых бровей, чтобы никто не видел, как по его щекам текут беззвучные, горячие слёзы облегчения. Хоши мягко обняла его за шею, перебирая влажные рыжеватые вихры, и её собственное дыхание наконец стало спокойным и глубоким.
– А что будет с Мичиру? – тихо спросила Хоши, подняв взгляд на Анго. – Окума Мичиру. Он был командиром «Чёрной дыры», но именно он отправил письмо в Агентство. Он спас десятки жизней студентов, сорвав план Хиро изнутри.
– Его дело будет рассматриваться в особом порядке, – ответил советник. – С учётом добровольной сдачи, предоставления ключевых улик против генерала и предотвращения теракта, смертный приговор или пожизненное заключение ему не грозят. Скорее всего, после короткого срока в закрытом изоляторе ему предложат работу аналитика в одном из правительственных отделов. Одарённые с его способностями и хладнокровием на дороге не валяются.
– Это справедливо, – кивнула Хоши.
Анго взглянул на свои наручные часы и вздохнул с искренней, глубокой усталостью человека, чей рабочий день начался позавчера утром:
– Мне пора в министерство. Предстоит составить около тридцати отчётов до полудня. Дазай, – он строго посмотрел на бывшего коллегу, который уже успел стащить у Наоми второй онигири. – Даже не думай присылать счета за разбитые окна академии в мой департамент.
– Но Анго-о-о! – протянул Дазай с комичной обидой. – Мы же спасли город от военного переворота! Неужели пара квадратных метров стекла стоят крепкой мужской дружбы?!
Сакагучи лишь покачал головой, развернулся и зашагал к своей служебной машине, демонстративно игнорируя причитания детектива.
***
К полудню туман над Йокогамой окончательно рассеялся.
Солнце поднялось высоко над заливом, заливая город ярким, золотистым светом. Лужи на мостовых сверкали, отражая лазурное, промытое дождем небо, а прохладный морской бриз выдувал из переулков запах гари и пороха, заменяя его ароматом цветущих хризантем и солёной воды.
На четвёртом этаже здания Вооружённого детективного агентства царила непривычная, мягкая тишина.
Рабочий день шёл своим чередом, но в приёмной было на удивление уютно. Наоми и Дзюнитиро уехали в торговый квартал Мотомати, чтобы забрать уцелевшие личные вещи Хоши из её съёмной квартиры и купить свежих продуктов для большого семейного обеда. Рю спал на мягком кожаном диване в углу офиса, раскинув длинные ноги и подложив под голову свернутую куртку. Парень проспал уже четыре часа подряд – впервые за много месяцев без тревожных снов, вздрагиваний от каждого шороха и страха перед шагами отца на лестнице.
Хоши стояла на открытом балконе верхнего этажа.
Она сняла своё тяжелое дорожное пальто, оставшись в простом бежевом свитере с высоким воротом и тёмной юбке. Каштановая шляпа лежала рядом на плетеном столике, а серебряная звездочка весело ловила полуденные лучи.
Девушка держала обе ладони на кованых перилах.
Высота четырёх этажей.
Раньше один только взгляд вниз, на мелькающие фигурки прохожих и блестящие крыши автомобилей, вызывал у неё холодный, липкий спазм в горле. Память услужливо подсовывала воспоминания: мокрый гранит парапета элитной высотки, развевающееся на штормовом ветру белое платье матери и пустой, страшный шаг в бездну. Мать шагнула вниз, чтобы спастись от Тэтсуи. Чтобы перестать быть инструментом в его руках.
Хоши медленно перевела дыхание.
Она посмотрела вниз. Асфальт был далеко. Но паники не было. Тошнотворное головокружение, мучившее её восемь долгих лет, отступило, оставив после себя лишь лёгкую, светлую пустоту.
Она больше не падала. Она стояла твёрдо.
– Красивый вид, правда?
Она не вздрогнула от звука шагов. Хоши знала, что он стоит позади. Осаму Дазай подошёл к перилам с чашкой растворимого кофе в руках и облокотился на парапет рядом с ней, глядя на бескрайнюю синеву Иокогамского порта, где медленно разворачивались белые сухогрузы.
– В детстве мне казалось, что если подняться достаточно высоко, можно увидеть край мира, – негромко произнесла Хоши, щурясь от солнца. – А потом отец показал мне, что высота – это просто расстояние, с которого больнее всего падать.
– Твой отец был удивительно скучным человеком, Стар, – Дазай сделал глоток кофе, поморщившись от вкуса. – Военные вообще страдают отсутствием воображения. Они измеряют мир дистанциями поражения, углами обстрела и коэффициентом полезного действия. Они строят вокруг себя стены из уставов и приказов, думая, что защищают себя. Но на самом деле... они просто хоронят себя заживо задолго до физической смерти.
Хоши повернула голову, с интересом разглядывая профиль детектива. Тонкие черты лица, бинты, скрывающие старые шрамы, и глаза... глаза человека, который заглядывал в такую бездну, по сравнению с которой жестокость генерала Судзумии казалась детской песочницей.
– Вы ведь тоже были там, Дазай-сан? – тихо спросила она. – В мире, где людей оценивают только по их полезности?
Дазай на секунду замер. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, печальной усмешке:
– Скажем так: я был ведущим оценщиком на этой ярмарке тщеславия. И потребовалась смерть одного очень глупого, очень доброго человека, писавшего плохие романы, чтобы я понял одну простую вещь.
– Какую?
– Человек прекрасен именно своей неидеальностью, – детектив повернулся к ней, и его карие глаза блеснули теплым светом. – Ошибками, сомнениями, трещинами на броне. Твоя мать не была слабой, Хошико-чан. Она просто была живой в доме, построенном из бетона и ненависти. А ты... ты взяла эту хрупкую жизнь и нарисовала для неё новый мир.
Хоши посмотрела на свои пальцы. На подушечках всё ещё оставались темные, въевшиеся следы графита.
– Я всегда рисовала только то, что понимала до мельчайших деталей, – задумчиво проговорила художница. – Механизмы, оружие, архитектуру, физические законы. Отец требовал, чтобы моя способность служила практическим целям. Если я не знала формулу сплава или плотность материала, я не могла его создать. Я превратила своё искусство в чертёжное бюро. Монохромное. Чёрное и белое.
Она протянула руку к столику и взяла свой альбом.
Кожаная обложка была слегка потерта по краям, храня память о прошедшей ночи, о взрывах в академии и выстреле Тэтсуи. Хоши открыла чистую страницу. Белоснежный, плотный лист бумаги пах древесиной и свежестью.
Она достала из кармана не графитовый военный стержень, а маленькую деревянную коробочку с акварельными карандашами, которую ей перед отъездом тайком сунула в карман Наоми.
– Знаешь, Дазай-сан, – Хоши впервые за долгое время улыбнулась открыто, легко, без тени затаенной печали в уголках губ. – Академию искусств отремонтируют к следующему месяцу. Директор звонил утром, извинялся за переполох и предложил мне возглавить кафедру живописи на постоянной основе.
– О-о! Профессор Судзумия? Звучит весьма солидно! – присвистнул Дазай.
– Нет, просто Хоши-сэнсэй, – покачала она головой.
Девушка прижала кончик карандаша к бумаге.
Она не стала чертить стальные балки, щиты из армированного сплава или акустические резонаторы. Её рука двигалась плавно, свободно, повинуясь не сухому расчёту сопромата, а лёгкому движению полуденного ветра.
На бумаге появился тонкий, изящный контур. Птица. Морская чайка, парящая над гребнями волн Йокогамы. А затем Хоши взяла лазурный карандаш.
Цвет лёг на графитовую линию мягким, прозрачным мазком. За ним последовал мазок чистого золота – точь-в-точь такого же оттенка, как глаза её брата, спящего в комнате, и как лучи солнца, омывающие крыши города.
– Моя способность не может материализовать цвет, – тихо сказала она, наблюдая за тем, как на белом листе оживает рисунок. – «Чёрно-белым шрифтом» работает только с монохромной материей. Но теперь мне это и не нужно.
– Почему? – с искренним любопытством спросил Дазай, наклонив голову к плечу.
Хоши подняла взгляд к синему, бескрайнему небу, на котором не осталось ни единого следа ночной грозы. Она сделала глубокий, чистый вдох – и её лёгкие впервые за долгие годы отозвались не болью, а лёгкостью птичьего крыла.
– Потому что оружие нужно тогда, когда ты защищаешься от тьмы, – ответила художница, бережно касаясь серебряной броши на своей шляпе. – А когда тьма отступает... миру нужны краски. И я наконец-то готова раскрасить его заново.