← Назад к обзору

Омегаверст

Кровь, сталь и колыбель из пепла

– Тужься, Джинни, тужься, или я сам выпотрошу тебя! – Голос Минхо, сорванный и хриплый, доносился словно из-за толстой стены воды.

Хёнджин не кричал. У него не осталось сил даже на стон. Его пальцы, сведенные судорогой, впивались в простыни, которые уже давно превратились в мокрое, кровавое месиво. Пять месяцев в цепях, пять месяцев в полумраке спальни, где единственным развлечением было наблюдение за тем, как растет его живот — его личная опухоль, его приговор. И вот теперь, в душной тишине квартиры, наступил финал.

– Еще немного, – Сынмин, чьи руки были по локоть в крови, тяжело дышал, удерживая бедра Хёнджина. – Я вижу голову. Минхо, держи его крепче!

Минхо навалился сверху, прижимая плечи омеги к матрасу. Его глаза, безумные и горящие фанатичным блеском, не отрывались от лица Хёнджина. Он упивался этой болью, этой последней стадией обладания.

– Давай, мой сладкий, – шептал Минхо прямо в ухо Хёнджину, обжигая кожу горячим дыханием. – Принеси мне моего наследника. Искупи всё, что ты сделал.

Последний рывок показался Хёнджину взрывом. Мир раскололся на тысячи острых осколков, вспыхнул белым пламенем и внезапно стих. В этой оглушительной тишине раздался звук, который заставил всех присутствующих замереть. Это не был плач. Это был резкий, требовательный крик, в котором уже слышалась властная хрипотца.

– Это альфа... – прошептал Сынмин, и его голос дрогнул от благоговения. – Минхо, это мальчик. Альфа.

Хёнджин бессильно откинул голову на подушки. Его грудь прерывисто вздымалась, в глазах всё плыло. Он чувствовал, как пуповину перерезали — последнюю нить, связывавшую его с этим существом. Теперь он был свободен? Или это была лишь иллюзия?

– Дай его мне, – Минхо оттолкнул Сынмина, хватая младенца.

Ребенок был крупным, с бледной кожей и копной темных волос. Он не дрожал от холода, он смотрел на мир своими еще мутными глазами с каким-то пугающим спокойствием. Минхо поднял его высоко над собой, словно трофей.

– Мой, – выдохнул он, и в этом слове было столько яда и торжества, что Хёнджину захотелось оглохнуть. – Посмотрите на него. Это вылитый я.

Чанбин и Феликс, стоявшие у изножья кровати, подошли ближе. В их взглядах, обычно полных похоти или жестокости, теперь читалось нечто иное — первобытное признание силы. Они смотрели на младенца так, будто перед ними был их новый вожак.

– Он пахнет горьким шоколадом и железом, – прошептал Феликс, протягивая руку, чтобы коснуться крошечного кулачка. – Совсем как ты, Минхо.

– У него мой разрез глаз, – вставил Чанбин, и в его голосе прорезалась ревность. – Но плечи... плечи будут широкими. Настоящий боец.

Хёнджин закрыл глаза, надеясь провалиться в небытие. Но Минхо не позволил. Он подошел к кровати и бесцеремонно бросил сверток с ребенком на грудь Хёнджина.

– Корми его, – приказал Минхо. – Теперь это твоя единственная работа.

– Я не могу... – прохрипел Хёнджин, пытаясь оттолкнуть ребенка. – Заберите его... Пожалуйста...

Минхо схватил его за волосы, заставляя приподняться.

– Ты будешь делать то, что я скажу, – прошипел он. – Этот ребенок — альфа. Он — лучшее, что когда-либо выходило из твоего никчемного тела. Если ты откажешься, я заставлю тебя смотреть, как я ломаю его кости. Ты меня понял?

Хёнджин посмотрел на младенца. Ребенок прижался к его груди, и Хёнджин почувствовал странный, пугающий укол в сердце. Это существо было порождением насилия, оно было соткано из его слез и их злобы, но оно было живым. Оно требовало тепла.

– Его зовут Ли Хван, – объявил Минхо, выпрямляясь. – Будущий глава стаи. И ты, Хёнджин, будешь его тенью. Его кормилицей. Его рабом.

Дни после родов превратились в сюрреалистичный кошмар. Хёнджина больше не держали в цепях — в этом не было смысла. Он был прикован к ребенку сильнее, чем стальными браслетами. Младенец требовал внимания каждые два часа, и альфы следили за этим с маниакальной тщательностью.

Минхо, Чанбин и Феликс теперь постоянно находились в квартире. Они превратили детскую в настоящий штаб. Стены были увешаны камерами, а колыбель из черного дерева стояла в центре, словно алтарь.

– Смотри, как он сосет, – Чанбин стоял над душой Хёнджина, когда тот кормил Хвана. – Жадный. Весь в отца.

– В какого из отцов? – Хёнджин не удержался от горькой усмешки, не поднимая глаз.

Удар по лицу был привычным, почти будничным.

– Закрой рот, – бросил Чанбин. – Тебе позволено только открывать его для еды и для того, чтобы ублажать нас, когда Минхо даст разрешение.

Хёнджин молчал. Он чувствовал, как маленькие десны Хвана сжимаются на его соске. Ребенок рос не по дням, а по часам. В его взгляде, становившемся всё более осмысленным, Хёнджин видел отражение Минхо — ту же холодную уверенность, ту же затаенную жестокость.

Однажды ночью, когда в квартире было тихо, Хёнджин сидел у колыбели. Минхо спал в кресле неподалеку, положив руку на рукоять ножа, который он теперь всегда носил с собой. Хёнджин смотрел на спящего сына.

«Ты станешь таким же, как они», – думал он, и слезы капали на край одеяла. «Ты будешь насиловать, ломать и властвовать. В твоих жилах течет яд четырех альф, и во мне нет ничего, что могло бы это исправить».

Внезапно Хван открыл глаза. Он не заплакал. Он просто смотрел на Хёнджина, и в этом взгляде не было детской невинности. Было ощущение, что младенец понимает каждое его слово, каждую его мысль.

– Я ненавижу тебя, – прошептал Хёнджин, касаясь пальцем щеки ребенка. – Я ненавижу тебя за то, что ты выжил. И я ненавижу себя за то, что не могу тебя убить.

– Прекрасная колыбельная, – раздался голос Минхо из темноты.

Альфа поднялся с кресла, потягиваясь, как сытый кот. Он подошел к Хёнджину и положил тяжелую руку ему на шею, слегка сжимая её.

– Ты думаешь, твоя ненависть имеет значение? – Минхо усмехнулся. – Она только закаляет его. Он чувствует твое сопротивление и учится его подавлять. Это лучший урок, который ты можешь ему дать.

– Он чудовище, Минхо. Как и ты.

– Он — шедевр, – поправил его Минхо. – И ты должен гордиться тем, что стал его создателем. Завтра придут остальные. Мы устроим посвящение. Весь класс будет здесь. Они должны увидеть, что мы создали.

– Ты сумасшедший... – выдохнул Хёнджин. – Ты хочешь выставить это напоказ?

– Я хочу, чтобы все знали: этот омега принадлежит нам, и его плод — высшее доказательство нашей власти. Ты наденешь то платье, которое я купил. И ты будешь стоять рядом со мной, держа Хвана на руках. Если ты хоть раз опустишь глаза или посмеешь заплакать — я отдам тебя Чанбину на всю ночь прямо на глазах у гостей.

На следующий день квартира наполнилась голосами. Те самые альфы, которые издевались над Хёнджином в школе, теперь ходили по комнатам Минхо, рассматривая дорогую мебель и стараясь не смотреть на Хёнджина слишком откровенно. Но их запахи — смесь агрессии, похоти и зависти — наполняли воздух, делая его почти невыносимым.

Хёнджин стоял в центре гостиной в шелковом платье, которое едва прикрывало его исхудавшее тело. На его руках лежал Хван, завернутый в черное кружево.

– Посмотрите! – провозгласил Минхо, обнимая Хёнджина за талию и прижимая к себе. – Наш наследник. Ли Хван. Чистокровный альфа, рожденный от единственного омеги в нашем классе.

Раздались одобрительные выкрики. Хёнджин чувствовал на себе сотни взглядов. Он видел Сынмина, который довольно кивал, видел Феликса, чей взгляд был прикован к ребенку. Они все чувствовали себя причастными к этому «триумфу».

– А что с омегой? – выкрикнул кто-то из толпы. – Он всё еще годен для использования? Или теперь он только для тебя, Минхо?

Минхо рассмеялся, и этот смех заставил Хёнджина содрогнуться.

– Он — общая ценность, – Минхо посмотрел на Хёнджина с извращенной нежностью. – Но сегодня — день Хвана. Хёнджин будет только обслуживать гостей. На коленях.

Хёнджин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он посмотрел на Хвана, надеясь увидеть в глазах сына хоть каплю сочувствия, но младенец лишь издал короткий, резкий звук, похожий на торжествующий вскрик.

– На колени, Джинни, – скомандовал Минхо, слегка надавливая на его плечо. – Покажи им, как хорошо ты усвоил уроки покорности.

Хёнджин медленно опустился на ковер, прижимая к себе ребенка. Он был в центре круга альф, которые теперь смотрели на него не как на человека, а как на павшее животное.

– Дай ребенка мне, – Чанбин подошел и забрал Хвана. – Ему не место на полу.

Хёнджин остался один. Без щита в виде младенца он чувствовал себя абсолютно голым. Минхо расстегнул ширинку, и Хёнджин понял, что шоу начинается.

– Давай, куколка. Поздравь своего хозяина с рождением сына.

Всё время, пока это продолжалось, пока альфы по очереди подходили к нему, Хёнджин смотрел только на одну точку — на колыбель, где Чанбин укачивал Хвана. Ребенок не плакал. Он внимательно наблюдал за происходящим, и в его темных глазах отражалось унижение его матери.

«Он запомнит это», – пронеслось в голове Хёнджина. «Он вырастет, считая это нормой. Он будет видеть во мне не мать, а вещь, которую можно использовать по кругу».

Когда последний гость ушел и квартира погрузилась в тяжелое, липкое молчание, Минхо подошел к Хёнджину, который так и остался сидеть на полу, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Ты молодец, – сказал Минхо, подхватывая его под мышки и швыряя на диван. – Ты сегодня превзошел сам себя. Хван может гордиться такой матерью.

– Убей меня, Минхо, – прошептал Хёнджин. – Пожалуйста. Ты получил наследника. Ты унизил меня перед всеми. Оставь меня в покое.

– Убить тебя? – Минхо искренне удивился. – И лишить Хвана его любимой игрушки? Нет, Джинни. Ты будешь жить долго. Ты будешь видеть, как он растет. Ты будешь учить его, как правильно брать омег. Ты станешь его первым пособием по анатомии власти.

Минхо подошел к колыбели и взял Хвана на руки.

– Посмотри на него, Хёнджин. Он уже понимает. Он — альфа. И он никогда не позволит тебе уйти. Ты создал своего собственного тюремщика.

Хёнджин посмотрел на сына. Хван улыбнулся — это была кривая, пугающая ухмылка, точная копия улыбки Минхо. В этот момент Хёнджин понял, что его ад не закончился родами. Он только перешел в новую фазу. Теперь у него было два хозяина. Один — старый и жестокий, другой — молодой и еще более беспощадный, потому что он был его собственной плотью и кровью.

– Я ненавижу вас обоих, – выдохнул Хёнджин, закрывая глаза.

– Мы знаем, – ответил Минхо, укладывая ребенка обратно. – И это делает нашу победу абсолютной.

Минхо лег на диван рядом с Хёнджином, притягивая его к себе. Его рука легла на шею омеги, властно и тяжело. В соседней комнате Чанбин и Феликс о чем-то громко спорили, а из колыбели доносилось мерное, уверенное дыхание будущего тирана.

Хёнджин лежал неподвижно, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Он родил мальчика-альфу. Он принес в мир еще одно чудовище. И теперь его единственной судьбой было служить им обоим, до тех пор, пока его тело не превратится в прах, а его имя не будет стерто из памяти всех, кроме тех, кто называл его своей собственностью.

Стеклянное эхо его криков затихло, сменившись безмолвным приговором, который он сам себе подписал в тот день, когда позволил этому ребенку выжить. В квартире Ли Минхо больше не было места для надежды. Только для крови, стали и колыбели, в которой росла новая, еще более страшная тьма.