← Назад к обзору

Омегаверст

Клеймо покорности и шепот раздевалки

После уроков коридоры школы пустели быстро, оставляя после себя лишь запах пыли и эхо шагов уборщиков. Но для Хёнджина тишина не была спасением — она была предвестником новой бури. Его тело, всё еще саднящее после утренней лаборантской, протестовало против каждого движения, но страх перед Минхо был сильнее физической боли. Он знал: если он не придет к заднему входу, последствия будут в сто крат хуже.

У заднего входа, в тени старых платанов, Минхо стоял не один. Рядом с ним, вальяжно прислонившись к кирпичной стене, стояли Чанбин и Сынмин. Они о чем-то негромко переговаривались, но стоило Хёнджину показаться в дверях, как разговоры стихли. Минхо медленно затушил сигарету о подошву своего ботинка и поднял взгляд. В его глазах не было ни капли сочувствия — только холодный, расчетливый интерес, как у хищника, наблюдающего за раненой добычей.

– Ты пунктуален, куколка, – Минхо оттолкнулся от стены и неспешно направился к нему. – Видишь, парни? Он послушный, когда захочет.

– Или когда его хорошо выдрессируют, – хохотнул Сынмин, подходя с другой стороны и бесцеремонно хватая Хёнджина за подбородок, заставляя его поднять голову. – Выглядишь паршиво, Джинни. Глаза красные, губа распухла... Тебе идет этот вид сломленной игрушки.

Хёнджин пытался отвести взгляд, но стальные пальцы Сынмина держали крепко. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от отвращения и ужаса. Запах альф, смешавшийся в один тяжелый, удушливый коктейль, парализовал его волю.

– Оставь его, Сынмин, – лениво бросил Минхо, подходя вплотную к Хёнджину. – Он сегодня уже достаточно натерпелся. Но у нас еще есть незаконченные дела. Идем в спортзал, там сейчас никого, а ключи у меня.

Минхо вытащил из кармана связку ключей и многозначительно позвенел ими перед лицом Хёнджина. Тот невольно вздрогнул. Спортзал означал душевые, раздевалки и маты, на которых его не раз оставляли без сил.

Они шли по темным коридорам, и Хёнджин чувствовал себя так, словно его ведут на эшафот. Чанбин шел позади, время от времени толкая его в спину, если Хёнджин замедлял шаг. Каждый такой толчок заставлял омегу вздрагивать, вызывая новую волну смеха у альф.

В раздевалке спортзала пахло старым потом, резиной и хлоркой. Минхо запер дверь на замок и включил лишь одну лампу над рядами шкафчиков, погружая остальную часть помещения в полумрак.

– Раздевайся, – коротко приказал Минхо, усаживаясь на длинную скамью и широко расставляя ноги.

– Минхо... пожалуйста... я правда больше не могу... – голос Хёнджина сорвался на шепот. – У меня всё болит...

Минхо приподнял бровь, и в этом жесте было столько скрытой угрозы, что Хёнджин замолчал.

– Я разве спрашивал, что ты можешь, а что нет? – голос Минхо стал тихим и вкрадчивым, отчего по спине Хёнджина пробежал мороз. – Я сказал: раздевайся. Или мне позвать Чанбина, чтобы он помог тебе снять одежду вместе с кожей?

Хёнджин задрожал. Дрожащими пальцами он начал расстегивать пуговицы на рубашке, которые он едва успел привести в порядок после утра. Ткань соскальзывала с плеч, обнажая свежие отметины — багровые засосы на шее и ключицах, следы пальцев на руках. Когда он остался в одних брюках, Минхо сделал знак рукой, приказывая подойти ближе.

– На колени, – выдохнул альфа, его глаза потемнели, наполняясь той самой пошлой жаждой, которую Хёнджин боялся больше всего.

Омега опустился на холодный кафель. Он чувствовал себя ничтожным, раздавленным. Минхо схватил его за волосы и резко притянул к себе, заставляя уткнуться лицом в пах, обтянутый дорогой тканью школьных брюк.

– Ты сегодня будешь работать только ртом, Джинни, – прошептал Минхо, наклоняясь к его уху. – Но если я почувствую хоть один зуб, пеняй на себя. Парни, принесите ту скакалку из тренерской. Нам нужно зафиксировать нашу птичку, чтобы она не улетела раньше времени.

Чанбин быстро вернулся с толстой прыгалкой. Хёнджину завели руки за спину и туго связали запястья, так что веревка впилась в кожу. Его заставили прогнуться, выставляя грудь вперед, в то время как Минхо уже расстегнул ширинку.

– Соси, – скомандовал он, толкаясь вперед.

Хёнджин подчинился. Это было механическое, доведенное до автоматизма действие. Он закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от реальности, представить, что он находится где-то далеко, где нет этого запаха, этой боли и этого бесконечного унижения. Но реальность врывалась в его сознание с каждым резким толчком Минхо, с каждым грязным словом, которое выплевывали альфы, стоящие рядом.

– Посмотрите, как он заглатывает, – Сынмин подошел ближе, проводя ладонью по обнаженной спине Хёнджина. – Настоящий талант. Может, нам стоит брать с других классов деньги за просмотр?

– Он только мой, – отрезал Минхо, не прерывая своих движений. – Я не делюсь личными вещами. Вы можете пользоваться им, только когда я разрешу.

Эти слова ударили Хёнджина больнее любого физического воздействия. "Личная вещь". Он не был для них человеком, даже не был омегой в полном смысле этого слова — просто инструментом для снятия напряжения.

Минхо кончил ему в рот, грубо удерживая его за затылок и не давая отстраниться, пока Хёнджин не проглотил всё до последней капли. Омега закашлялся, слезы потекли по щекам, смешиваясь с потом.

– Хороший мальчик, – Минхо потрепал его по щеке, словно собаку. – А теперь самое интересное. Сынмин, достань ту бутылку с маслом из моей сумки.

Хёнджин похолодел. Он знал, что масло означает лишь одно — они собираются использовать что-то еще.

– Пожалуйста, нет... – прохрипел он, пытаясь отползти, но Чанбин наступил ему на лодыжку, придавливая к полу.

– Тише, Джинни, тебе понравится, – хищно улыбнулся Минхо. – Это новый эксперимент. Я слышал, омеги очень чувствительны, если в них вставить что-то... необычное.

Минхо достал из сумки длинный, гладкий стеклянный предмет — это была какая-то лабораторная колба, но странной, вытянутой формы. Хёнджин зажмурился, чувствуя, как паника затапливает его сознание.

– Нет, Минхо, умоляю, это же стекло! Оно может разбиться! – вскрикнул Хёнджин, его голос сорвался на рыдания.

– Не разобьется, если ты будешь вести себя тихо и расслабишься, – Минхо обильно смазал горлышко колбы маслом. – Разверните его.

Его грубо перевернули на живот. Связанные руки за спиной причиняли острую боль при каждом движении. Чанбин и Сынмин удерживали его ноги, разводя их максимально широко. Хёнджин чувствовал себя полностью беззащитным, выставленным на позор.

– Расслабься, – прошептал Минхо, прижимая холодное стекло к его плоти. – Иначе будет больно.

Когда предмет начал медленно входить внутрь, Хёнджин выгнулся дугой, из его груди вырвался сдавленный крик, который тут же заглушил Чанбин, засунув ему в рот скомканную футболку. Холод стекла контрастировал с жаром его собственного тела, вызывая тошнотворное чувство распирания.

Минхо двигал колбу медленно, с садистским наслаждением наблюдая за тем, как дрожит тело омеги. Он не просто причинял боль — он наслаждался абсолютной властью над этим хрупким существом.

– Смотри на меня, Хёнджин, – приказал Минхо.

Хёнджин с трудом приоткрыл глаза. Лицо Минхо было совсем рядом — красивое, правильное, но искаженное какой-то темной, порочной радостью.

– Ты мой, – повторил Минхо, вталкивая стекло до самого основания. – Ты будешь делать всё, что я скажу. Будешь сосать, когда я захочу, будешь раздвигать ноги, когда я прикажу. Ты — ничто без меня. Понял?

Хёнджин мог только судорожно кивнуть, давясь собственной футболкой. В этот момент он окончательно понял: надежды нет. Этот ад — его новая реальность, и единственный способ выжить в нем — это полностью сломаться, убить в себе остатки гордости и стать тем, кем они хотят его видеть.

Когда Минхо наконец вытащил стекло и разрезал веревки на запястьях, Хёнджин остался лежать на полу неподвижной кучей. Его руки затекли и кололи тысячами иголок, а внутри всё пульсировало от тупой боли.

– На сегодня хватит, – Минхо поднялся и начал одеваться. – Завтра в это же время. И не забудь, что я сказал про побег.

Альфы вышли из раздевалки, оставив его в полумраке. Хёнджин долго не мог пошевелиться. Он лежал на холодном кафеле, глядя на тусклую лампу, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно умирает. Он больше не был Хёнджином, учеником старшей школы. Он был куколкой Минхо. Его вещью. Его клеймом.

Медленно, превозмогая боль, он начал одеваться. Его пальцы едва слушались. Когда он вышел из школы, на улице уже стемнело. Холодный вечерний ветер ударил в лицо, но Хёнджин его почти не почувствовал. Он шел домой, стараясь не смотреть на прохожих, боясь, что они увидят на его лице следы его позора.

Но самое страшное было не в том, что произошло сегодня. Самое страшное было в том, что завтра наступит снова. И снова будет звонок. Снова будет Минхо. И снова будет этот запах горького шоколада, который теперь навсегда ассоциировался у него с запахом собственной гибели.

Придя домой, он первым делом заперся в ванной. Он тер свою кожу мочалкой до тех пор, пока она не стала пунцовой, пытаясь смыть запах Минхо, смыть ощущение его рук, его губ. Но запах будто въелся в сами поры, пропитал его насквозь.

Хёнджин сел на край ванны и закрыл лицо руками. Он не плакал — слез больше не осталось. Была только пустота и гулкое эхо слов Минхо, звучащее в голове: "Ты — ничто без меня".

Он посмотрел на свои запястья, где багровели следы от скакалки. Это были его новые украшения. Его браслеты раба. И, глядя на них, Хёнджин впервые за долгое время почувствовал не только страх, но и странное, пугающее смирение. Если это его судьба, то бороться нет смысла.

Он лег в кровать, укрывшись одеялом с головой, пытаясь спрятаться от всего мира. Но даже во сне его преследовал образ Минхо — его пошлая улыбка, его сильные руки и его голос, обещающий, что завтра всё будет еще хуже. И Хёнджин знал, что так оно и будет. Потому что в этой школе, в этом классе, полном альф, он был единственным омегой. Единственной целью. Единственной игрушкой, которую никто не собирался выпускать из рук.