омегеверс
Стальное сердце в омуте нежности
Тишина охотничьего домика была настолько плотной, что поначалу она давила на уши сильнее, чем гул городского проспекта. Здесь, среди вековых сосен и зеркальной глади озера, время словно зациклилось, превратившись в бесконечный поток покоя. Но внутри меня бушевал шторм, с которым не могла справиться ни одна дамба моей хваленой выдержки.
Мой внутренний омега, которого я пятьдесят лет держал в ежовых рукавицах, сорвался с цепи. Стоило мне оказаться в безопасности, под защитой Саши и вдали от прицелов конкурентов, как железная броня «Стального Паши» рассыпалась в труху. Я стал невыносимым. Я это знал, я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.
Утро начиналось не с проверки сводок от Аркадия, а с того, что я по десять минут рыдал в подушку просто потому, что мне показалось, будто Саша слишком холодно сказал мне «доброе утро».
– Паш, ну ты чего? Совсем ведь расклеился, – Саша присел на край кровати, осторожно поглаживая меня по плечу.
Я развернулся и сгреб его в охапку, вжимаясь лицом в его шею. Запах его кожи – смесь хвои, оружейного масла и чего-то чистого, присущего только ему – был моим единственным якорем.
– Не уходи, – прохрипел я, чувствуя, как новые слезы жгут глаза. – Пожалуйста, посиди со мной.
– Да куда я уйду? – Он усмехнулся, целуя меня в макушку. – Я же обещал: я теперь твой личный охранник, повар и подушка.
Мое тело восстанавливалось странным образом. Слабость отступала, сменяясь какой-то тягучей, ленивой силой, но взамен пришли причуды, от которых Аркадий, наверное, поседел бы окончательно. Меня тянуло на еду, которую в здравом уме я бы и под дулом пистолета есть не стал.
– Саш, – позвал я через час, когда мы сидели на веранде. – Я хочу селедки.
– Сейчас организуем, – отозвался он из кухни.
– Подожди! – выкрикнул я, едва не вскочив. – Селедки... и того шоколадного торта, который мы вчера привезли. И густо полей ее сгущенкой.
В кухне воцарилась тишина. Я буквально кожей чувствовал, как Саша пытается переварить этот кулинарный кошмар.
– Ты уверен? – переспросил он, высунувшись из двери.
– Ты считаешь меня ненормальным?! – Вспышка ярости была мгновенной и беспощадной. Я почувствовал, как лицо заливает краска. – Если тебе сложно принести мне кусок рыбы, так и скажи! Я сам встану! Мне не нужна твоя жалость!
Я уже начал подниматься, тяжело опираясь на подлокотники кресла, когда Саша оказался рядом. Он мягко, но решительно усадил меня обратно.
– Тише, тише, большой папочка. Будет тебе селедка в шоколаде. Хоть в бензине, если попросишь. Только не рычи на меня, ладно?
Я тут же сдулся, как проколотый мяч. Гнев сменился жгучим стыдом. Я закрыл лицо ладонями, чувствуя себя последним ничтожеством.
– Прости... – прошептал я. – Я не знаю, что со мной. Я превращаюсь в какое-то чудовище. Я никчемен, Саш. Я не лидер, я просто... старая, капризная куча мяса.
– Перестань, – он присел передо мной на корточки, заставляя меня убрать руки от лица. – Ты носишь нашего ребенка. Твой организм творит историю, Паша. Имеешь право на любые закидоны.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри снова закипает ревность. Он был таким молодым, таким подтянутым. Его движения были легкими, а взгляд – ясным. А я? Мой живот уже отчетливо выпирал, мешая нормально завязывать шнурки. Я чувствовал себя огромным, неповоротливым танком, который застрял в болоте.
– В городе всё тихо? – спросил я, пытаясь сменить тему.
– Тише, чем на кладбище, – Саша улыбнулся, протягивая мне тарелку с тем самым безумным набором продуктов. – Аркадий говорит, что те ребята, которые получили твои «подарки», теперь боятся даже в туалет сходить без разрешения. Твой компромат сработал как ядерное сдерживание.
Я механически жевал селедку вперемешку с тортом, и, Боже мой, это было самое вкусное, что я ел в жизни. Но тревога не отпускала.
– Саш, пообещай мне, – я отставил тарелку и вцепился в его руку. – Пообещай, что если кто-то из них дернется... ты не полезешь на рожон. Ты уедешь. Заберешь ребенка и уедешь.
– Паш, прекрати хоронить нас раньше времени, – он нахмурился, поправляя слуховой аппарат. – Никто не дернется. Мы здесь в безопасности.
Но безопасность была иллюзией, которую мой мозг отказывался принимать.
Ночь принесла с собой кошмары. Мне снилось, что я стою на берегу этого самого озера, но вода в нем черная, как смола. Я зову Сашу, но он стоит на другом берегу. Он смотрит на меня, и в его глазах нет любви – только холодное безразличие. «Ты мне больше не нужен, старик», – говорит он, и его голос разносится над водой, как погребальный звон. «Посмотри на себя. Ты обуза. Ты сломался».
Я пытаюсь бежать к нему, но ноги вязнут в иле. Я кричу, что исправлюсь, что я снова стану сильным, но он просто разворачивается и уходит под руку с кем-то молодым, чье лицо скрыто туманом.
Я проснулся от собственного крика, который перешел в надрывный плач. Подушка была мокрой от пота и слез.
– Паша! Паш, тише, я здесь! – Саша тут же подскочил, включая ночник.
Он притянул меня к себе, и я вцепился в него с такой силой, что, наверное, оставил синяки на его плечах. Я рыдал вслух, не заботясь о том, как жалко это выглядит.
– Ты уйдешь... – всхлипывал я, задыхаясь. – Ты обязательно уйдешь. Я никто. Я просто старый омега, который потерял хватку. Я тебе в тягость. Посмотри на меня! Я же... я же разваливаюсь!
– Посмотри на меня, – Саша взял мое лицо в свои ладони, заставляя встретиться с ним взглядом. – Павел Сергеевич, посмотри на меня сейчас же!
Я заставил себя сфокусировать взгляд. Его глаза горели тем самым хищным, властным огнем, который я так любил в нем.
– Ты – мой муж. Ты – человек, который построил империю. Ты – омега, который смог совершить невозможное ради нас. Ты думаешь, мне нужны эти сопливые мальчики из зала? Мне нужен ты. Весь. С твоим ворчанием, с твоей селедкой в шоколаде и даже с твоими слезами.
– Но я... я больше не лидер, – я шмыгнул носом, чувствуя, как истерика понемногу отступает. – Я чувствую себя никем. Пустым местом.
– Ты – сердце всего, что у нас есть, – твердо произнес Саша. – И если ты еще раз назовешь себя никем, я... я заставлю тебя съесть еще одну порцию той дряни, которую ты ел днем.
Я невольно хмыкнул сквозь слезы. Его наглость, его непоколебимая уверенность в себе – это было то, что мне требовалось больше любых лекарств.
– Прости меня, – прошептал я, прижимаясь лбом к его лбу. – Я просто... я так боюсь тебя потерять. Раньше у меня была власть, и я думал, что это моя защита. А теперь у меня есть ты, и я понимаю, насколько я уязвим.
– Уязвимость – это не слабость, Паш, – Саша уложил меня обратно на подушки и сам лег рядом, накрывая нас обоих одеялом. – Это просто значит, что тебе есть что терять. И это делает тебя еще опаснее для врагов. Спи. Я никуда не уйду. Я буду здесь, когда ты проснешься. И завтра, и через десять лет.
Я лежал в его объятиях, слушая мерное биение его сердца. Внутри меня, под слоем мышц и новой, мягкой ткани, снова произошло движение. Ребенок словно ворочался, устраиваясь поудобнее.
«Ты слышал его?» – подумал я, обращаясь к маленькому существу внутри. – «Твой отец – невозможный наглец. Но он наш. И он нас не бросит».
Сон начал медленно окутывать меня, на этот раз спокойный и глубокий. Я знал, что завтра снова будут перепады настроения, снова будет тошнота и, возможно, новые дурацкие просьбы о еде. Но сейчас, в этой тихой комнате, под защитой сильных рук моего альфы, я снова чувствовал себя тем самым старым волком, у которого за спиной – надежная стая.
Город мог подождать. Конкуренты могли захлебнуться своей желчью, сидя в тишине под гнетом моего компромата. Аркадий и Артем могли разруливать логистику и финансы. А здесь, в лесу, у самого края мира, «Стальной Паша» учился быть просто Пашей. Счастливым, любимым и, несмотря на все свои страхи, бесконечно сильным в своей новой роли.
Я заснул, крепко сжимая руку Саши, боясь отпустить его даже во сне. И тишина больше не давила на уши. Она пела колыбельную – мне и тому, кто скоро должен был прийти в этот мир, чтобы окончательно перевернуть наши жизни. И я знал: мы будем готовы. Мы оба.