← Назад к обзору

Она его любит, но боится. Терпит насилие, но продолжает играть роль идеальной жены

Стеклянные маски и шепот за кулисами

Утро ворвалось в спальню не ласковым солнечным лучом, а резким звуком будильника на тумбочке Стаса. Аня вздрогнула и мгновенно открыла глаза, сердце тут же привычно пустилось вскачь. Она не пошевелилась, боясь потревожить мужа, который всё ещё крепко прижимал её к себе. Его рука лежала на её животе тяжелым грузом, и в этой близости была странная смесь безопасности и угрозы.

Стас заворочался, выключил звук и, не открывая глаз, сильнее вжал Аню в матрас.

– Вставай, звезда, – прохрипел он в её шею. – У тебя сегодня важный день. Помнишь, что я говорил? Никаких кислых мин.

– Помню, Стас, – тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он отпустил её так же внезапно, как и притянул вечером. Встал, потянулся, и в утреннем свете снова выглядел тем самым идеальным мужчиной с обложки. Ни тени вчерашней ярости, ни следа той тьмы, что искажала его лицо несколько часов назад. Он насвистывал какой-то мотив, направляясь в ванную, а Аня осталась лежать, глядя в потолок.

Скула ныла. Она осторожно коснулась лица кончиками пальцев и поморщилась. Отек был небольшим, но синева уже начала проступать сквозь кожу. «Тональный крем, много консилера, правильный свет», – привычно пронеслось в голове. Это была её ежедневная математика выживания.

Через час они уже сидели в машине. Стас сам вел их черный внедорожник, уверенно маневрируя в потоке. Он включил её новый трек, который еще не вышел в ротацию, и прибавил звук.

– Здесь бит слабоват, – бросил он, постукивая пальцами по рулю. – Я говорил твоим саунд-продюсерам, что нужно больше агрессии. Ты звучишь слишком мягко, Ань. Люди хотят видеть силу, а не размазню.

– Мы переделаем, если ты считаешь нужным, – послушно отозвалась она.

– Конечно, переделаете. Я уже договорился о пересведении. И не вздумай спорить с ними на студии, как в прошлый раз. Ты певица, твое дело — открывать рот и попадать в ноты. Стратегию оставь мне.

Аня отвернулась к окну. Ей хотелось сказать, что эта песня — её душа, что она писала её в слезах, пытаясь выразить свою боль, но она знала: Стасу не нужна её душа. Ему нужен был продукт, который принесет деньги и закрепит их статус «королевской четы» шоу-бизнеса.

На съемочной площадке их ждали. Как только машина остановилась, к ним подбежали ассистенты. Стас вышел первым, обошел автомобиль и галантно открыл дверь перед женой. На его лице сияла та самая голливудская улыбка, которая заставляла фанаток вздыхать от зависти.

– Осторожно, дорогая, – он подал ей руку, и его пальцы нежно сжали её ладонь. Только Аня чувствовала, что это сжатие было чуть крепче необходимого — скрытое предупреждение.

– Аня, Стас! Вы как всегда великолепны! – навстречу им выбежала стилист Катя. – Боже, Анечка, что с лицом? Неудачно упала?

На площадке повисла секундная тишина. Аня почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она мельком взглянула на Стаса. Его улыбка не дрогнула, но глаза превратились в две ледяные щелки.

– Представляешь, Катюш, – Стас приобнял Аню за плечи, – эта неуклюжая радость вчера в темноте врезалась в дверцу шкафа. Я ей сто раз говорил: включай свет, когда ходишь по дому. Но она же у нас бережет мое спокойствие, не хочет будить.

– Ой, бедняжка, – запричитала Кати. – Ну ничего, сейчас загримируем, никто и не заметит. У нас сегодня образ «Железной леди», так что плотный тон будет кстати.

В гримерке Аня наконец смогла выдохнуть. Стас остался снаружи обсуждать детали съемки с режиссером. Она видела его через полуоткрытую дверь: он смеялся, хлопал кого-то по плечу, выглядел душой компании. Никто, абсолютно никто в этом зале не мог даже заподозрить, что этот мужчина может ударить женщину.

– Закрой глаза, солнце, – мягко сказала гримерша, нанося холодный гель на её скулу. – Сильно болит?

– Нет, почти не чувствую, – соврала Аня.

– Знаешь, Ань... – женщина замялась, оглядываясь на дверь. – Ты такая сильная. Твои песни... они помогли мне уйти от мужа. Он тоже был... сложным человеком. Глядя на тебя, я поняла, что женщина не должна терпеть боль. Ты наш пример.

Аня открыла глаза и посмотрела на свое отражение. На неё глядела чужая женщина. Идеально уложенные волосы, дорогие украшения, и глаза, в которых застыл крик. «Если бы ты знала», – подумала она, но вслух лишь выдавила бледную улыбку:

– Спасибо. Я рада, что моя музыка помогает.

Съемки длились двенадцать часов. Аня меняла наряды, позировала под палящими софитами, танцевала на высоких каблуках, пока ноги не начинали гореть огнем. Каждый раз, когда объявляли перерыв, Стас подходил к ней с бутылкой воды.

– Ты плохо двигаешься в левом профиле, – шептал он ей на ухо, пока ассистенты поправляли ей шлейф платья. – Соберись, Аня. Ты выглядишь усталой, это дешевит кадр.

– Я стараюсь, Стас. Я просто не обедала.

– О еде подумаешь дома. Сейчас работай. Не позорь меня перед командой.

К концу дня она была на грани обморока. Когда режиссер наконец крикнул: «Снято! Всем спасибо!», Аня просто опустилась на ближайший стул, чувствуя, как дрожат колени.

– Анна, это было гениально! – Режиссер подошел, чтобы поцеловать ей руку. – Такая экспрессия, такой надрыв в глазах! Как вам удается так глубоко чувствовать боль в кадре?

– Это просто актерское мастерство, – ответил за неё подошедший Стас. – Моя жена — профессионал.

В машине на обратном пути царило молчание. Стас был недоволен. Он резко переключал радиостанции, пока наконец не выключил звук совсем.

– Почему ты позволила этой гримерше так долго возиться с твоим лицом? – спросил он вдруг. Голос был тихим, и это был плохой знак.

– Она просто делала свою работу, Стас. Синяк было трудно перекрыть.

– Трудно? – он резко затормозил на светофоре, так что Аня едва не ударилась о приборную панель. – Ты хочешь сказать, что я оставил такие следы, которые трудно скрыть? Ты меня обвиняешь?

– Нет, что ты! Я просто ответила на вопрос...

– Ты смотрела на неё так, будто ждала спасения, – он повернулся к ней, и его рука легла на затылок Ани, пальцы грубо запутались в её волосах. – Ты думаешь, кто-то из них тебе поможет? Ты думаешь, ты им нужна без моих денег, без моей хватки, без того образа, который я тебе создал?

– Стас, мне больно, отпусти волосы, – прохрипела она, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза.

– Ты — ничто без меня! – он дернул её голову назад. – Ты была посредственной певичкой из кабака, пока я не сделал из тебя бренд. И если я захочу, я уничтожу тебя за один день. Ты поняла?

– Да... поняла... – выдохнула она.

Он отпустил её так же резко. Машина рванула с места. Весь остаток пути Аня сидела, сжавшись в комок, стараясь даже дышать тише. Она смотрела на его профиль — четкий, мужественный, такой любимый — и не могла понять, как в одном человеке уживаются монстр и ангел.

Дома, когда они вошли в пустую квартиру, Стас внезапно изменился. Он подошел к ней сзади, когда она снимала пальто, и обнял за талию.

– Прости, малыш, – прошептал он, утыкаясь носом в её волосы. – Я просто очень устал. Эти съемки, эти идиоты на площадке... я сорвался. Ты же знаешь, как я за тебя переживаю.

Аня замерла. Это был тот самый момент, ради которого она терпела всё остальное. Его раскаяние, его тепло.

– Я знаю, Стас. Я тоже устала.

– Давай закажем твою любимую пасту? – он развернул её к себе и мягко поцеловал в лоб. – Посидим вдвоем, посмотрим кино. Только ты и я. Никаких камер, никаких менеджеров.

Она посмотрела в его глаза. Сейчас они были теплыми, полными заботы. В этот миг она верила ему. Верила, что всё изменится, что это был последний раз, что он снова станет тем парнем, в которого она влюбилась пять лет назад.

– Да, давай, – улыбнулась она, чувствуя, как внутри расцветает хрупкая надежда.

Они сидели на диване, он кормил её с вилки, шутил, рассказывал истории из своего детства. Она смеялась, искренне и громко, на время забыв о боли в скуле и о страхе, который жил в её подсознании. В эти часы они были обычной счастливой парой.

– Я так сильно тебя люблю, Ань, – сказал он, поглаживая её по руке. – Ты же знаешь, что я всё это делаю ради нас? Чтобы у нас было будущее. Чтобы наши дети ни в чем не нуждались.

– У нас будут дети? – её глаза засияли. Они редко говорили об этом.

– Обязательно. Но позже. Когда ты будешь на самом пике. Когда мы заработаем достаточно, чтобы ты могла уйти со сцены и просто быть моей женой. Только моей.

Аня прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. Она не заметила, как в его словах «только моей» прозвучала не любовь, а право собственности. Ей хотелось верить, что это и есть высшее проявление страсти.

Она заснула у него на плече, а Стас еще долго сидел в темноте, глядя на её спящее лицо. Его пальцы медленно скользили по её шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Он чувствовал свою абсолютную власть над этой женщиной, которую боготворил весь мир. И это чувство пьянило его сильнее любого алкоголя.

Среди ночи Аня проснулась от того, что ей стало холодно. Стаса рядом не было. Она встала и тихо вышла в коридор. Из кабинета мужа доносился его голос. Он с кем-то говорил по телефону, и тон его был ледяным.

– Мне плевать, сколько это будет стоить, – цедил он. – Соберите на него весь компромат. Если он еще раз позволит себе двусмысленный комплимент в адрес моей жены, он больше не будет работать в этой индустрии. И проверьте счета её матери. Я хочу знать, на что она тратит те деньги, которые Аня ей посылает. Она должна зависеть только от меня.

Аня прислонилась к стене, чувствуя, как надежда, согревавшая её вечером, осыпается холодным пеплом. Он контролировал не только её карьеру. Он контролировал её связи с миром, её семью, её саму.

Она хотела войти и закричать. Хотела потребовать объяснений. Но ноги стали ватными. Она вспомнила удар. Вспомнила холод в его глазах.

– Ты — ничто без меня.

Эти слова эхом отозвались в её голове. Она медленно повернулась и на цыпочках вернулась в спальню. Легла в кровать, натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Завтра будет новый концерт. Она снова наденет корону «царицы», выйдет к тысячам людей и будет петь о свободе и силе. А потом она вернется в эту квартиру, в свою хрустальную клетку, и будет ждать, когда её хозяин решит — ударить её сегодня или поцеловать.

Потому что уйти означало потерять его. А потерять его для неё было страшнее, чем умереть. Это была её личная преисподняя, которую она называла любовью.

Дверь спальни тихо скрипнула. Стас вернулся. Он лег рядом, и Аня привычно притворилась спящей. Он обнял её, и она почувствовала запах дорогого табака и того самого парфюма.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептал он ей в самое ухо.

Она замерла, боясь даже вздохнуть.

– Не бойся, – он поцеловал её в плечо. – Я просто хотел сказать, что завтра мы летим в Париж на пару дней. Только мы. Я хочу, чтобы ты отдохнула.

– Спасибо, любимый, – прошептала она, поворачиваясь к нему.

В темноте она не видела его лица, но чувствовала его торжествующую улыбку. Он снова купил её преданность коротким жестом доброты. И она снова позволила себе обмануться, потому что правда была слишком невыносимой, чтобы смотреть ей в глаза.

За окном пентхауса шумел город, не подозревая о том, что самая сильная женщина страны только что в очередной раз проиграла войну за саму себя. Она была «царицей» для всех, кроме того, кто был для неё целым миром. И в этом мире она была лишь хрупкой игрушкой, которую ломали и склеивали заново каждый божий день.