← Назад к обзору

опасное фанатство

Симфония сорванных связок

В панорамных окнах пентхауса отражался холодный рассвет, но внутри спальни всё еще царил багровый полумрак, пропитанный запахом пота, дорогого коньяка и страха. Аня сидела на полу, прислонившись спиной к холодному металлическому изножью кровати. Её идеальная укладка превратилась в спутанный ком, а на скуле расцветал свежий кровоподтек. Контракт, который она подписала с лейблом Вани, теперь казался ей смертным приговором, написанным золотыми чернилами.

– Ты думала, что быть «лицом» моей новой эры — это только ходить по красным дорожкам? – Ваня стоял над ней, поигрывая тяжелым кожаным стеком. Его глаза, когда-то светившиеся искренностью в объективах камер, теперь были пустыми и темными, как бездна. – Нет, Анечка. Чтобы петь о боли так, как пою я, ты должна её прочувствовать. Каждой клеткой своего холеного тела.

– Ваня, пожалуйста... – её голос сорвался на хрестоматийный шепот. – Мы же договорились... на сегодня хватит. Маша уже без сознания, зачем тебе я?

– Маша — это мелодия, – подал голос Никита, сидевший в кресле в углу комнаты. Он медленно затягивался электронной сигаретой, и облако пара окутывало его лицо, делая его похожим на демона. – А ты, Аня, — это ритм. Жесткий, хлесткий, неумолимый. Ване нужен бит. И ты его дашь.

Никита поднялся, и Аня инстинктивно сжалась. Он подошел к ней, грубо схватил за предплечье и рывком поднял на ноги. Она вскрикнула, когда его пальцы впились в свежие синяки.

– К стене, – коротко бросил Никита.

– Нет! – Аня попыталась вырваться, но Ваня перехватил её за горло, прижимая к холодной зеркальной поверхности стены.

– Ты подписала бумаги, куколка, – прошипел он ей в самые губы. – Ты продала свою свободу за ротации на радио и обложки глянца. Теперь ты — мой инструмент. И я собираюсь извлечь из тебя самый чистый звук.

Он кивнул Никите. Тот достал из кожаного чехла широкие ремни с магнитными замками. Через минуту руки Ани были зафиксированы над головой, растянутые между двумя стальными кольцами, вмонтированными в стену специально для таких «сессий». Её тело, облаченное в остатки латексного белья, было полностью открыто для их воли.

– Начнем с низов, – Ваня отошел на пару шагов, взвешивая в руке флоггер — многохвостую плеть из мягкой, но тяжелой кожи.

Первый удар пришелся на бедра. Звук был глухим и сочным, как пощечина по воде. Аня выгнулась, её позвоночник опасно выгнулся дугой, а из груди вырвался первый, по-настоящему искренний крик.

– Плохо, – поморщился Никита, включая профессиональный рекордер. – Слишком много фальши. Ты кричишь так, будто играешь в дешевом сериале. Мне нужен первобытный ужас, Аня. Ужас осознания того, что ты здесь никто.

– Попробуй еще раз, – Ваня нанес второй удар, на этот раз резче, цепляя кончиками плети нежную кожу живота.

– А-а-а-х! – Она захлебнулась воздухом, её ноги подогнулись, и она повисла на ремнях.

– Уже лучше, – Ваня подошел ближе, проводя кончиком стека по её дрожащим губам. – Чувствуешь, как кровь приливает к коже? Это жизнь, Аня. Настоящая, не экранная.

Он обернулся к Никите.

– Давай «иглы». Она слишком быстро привыкает к боли от плети. Нужно что-то острое, пронзительное. Как высокая нота в припеве.

Никита подошел с небольшим набором медицинских зажимов и стерильных игл. Аня смотрела на них расширенными от ужаса глазами. Её тело била крупная дрожь.

– Ваня, я всё сделаю... я спою как надо... только не это... – умоляла она, слезы катились по её щекам, смывая дорогой макияж.

– Ты уже поешь, – Ваня улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. – Твой страх — лучшая аранжировка.

Никита действовал методично. Он закрепил первый зажим на соске Ани, резко закручивая винт. Она взвыла, её тело забилось в путах, как пойманная птица.

– Слишком много высоких, – прокомментировал Никита, глядя на шкалу частот на рекордере. – Нужно добавить хрипоты. Вань, примени кляп. Но не обычный. Дай ей «распорку».

Ваня достал из ящика стола стальное кольцо с кожаными ремнями. Он грубо вставил его в рот Ани, заставляя её челюсти максимально разойтись. Теперь она не могла закрыть рот, не могла молить о пощаде. Только утробные, животные звуки вырывались из её горла.

– Вот теперь мы поговорим на языке музыки, – Ваня взял со стола тонкую трость из ротанга.

Он начал наносить удары по её икрам и ступням — методично, ритмично, словно отбивая такт. С каждым ударом Аня содрогалась, её глаза закатывались, а из открытого рта текла слюна, смешанная с помадой. Боль была острой, обжигающей, она не оставляла места ни для каких мыслей, кроме желания, чтобы это прекратилось.

– Смотри на неё, Вань, – Никита подошел вплотную к Ане, проводя ладонью по её взмокшей спине. – Она ломается. Видишь этот взгляд? Она больше не звезда. Она — пластилин.

Ваня остановился, тяжело дыша. На его лбу выступила испарина, а рубашка прилипла к телу. Он выглядел как человек, находящийся в глубоком трансе.

– Она прекрасна в своем унижении, – прошептал он. – Это именно то, что мне нужно для финала альбома. Трек «Контракт». Люди будут думать, что это о шоу-бизнесе, а это будет о её плоти.

Он подошел к Ане и сорвал с неё остатки латекса. Она стояла перед ними полностью обнаженная, покрытая красными полосами, следами от зажимов и синяками. Её кожа пылала.

– Теперь самое главное, – Ваня взял со стола небольшой флакон с прозрачной жидкостью. – Никита, держи её ноги.

Никита обхватил бедра Ани, не давая ей возможности даже дернуться. Ваня открыл флакон. Запах спирта и ментола мгновенно заполнил пространство.

– Это разогревающее масло, Анечка. Но для твоей поврежденной кожи оно будет ощущаться как жидкий огонь.

Он начал медленно выливать жидкость на её избитую спину и бедра. Аня забилась в немом крике, её лицо исказилось в гримасе невыносимой муки. Глаза вылезли из орбит, жилы на шее вздулись. Она пыталась вырваться с такой силой, что ремни на запястьях начали врезаться в мясо, оставляя кровавые следы.

– Да! Вот этот звук! – Никита почти кричал от восторга, поднося микрофон ближе к её лицу, откуда доносилось хриплое, надрывное мычание. – Это чистый секс и чистая смерть в одном флаконе!

Ваня не останавливался. Он начал втирать масло в кожу, усиливая жжение. Каждое его движение вызывало у Ани новый приступ судорог. Она уже не понимала, где находится. Весь мир сузился до этой невыносимой боли, до этих двух мужчин, которые превратили её жизнь в ад ради нескольких удачных дублей.

– Ты любишь меня, Аня? – спросил Ваня, наклоняясь к её уху, пока она содрогалась в агонии. – Ты благодарна мне за то, что я вытащил тебя из безвестности?

Он вытащил кляп-распорку. Аня бессильно уронила голову на плечо, её губы дрожали.

– Убей меня... – едва слышно прохрипела она. – Пожалуйста... просто убей.

– Смерть — это слишком легко, – Ваня коснулся её щеки тыльной стороной ладони. – Ты будешь жить. Ты будешь блистать. Ты будешь выходить на сцену, и никто не узнает, что под твоим дизайнерским платьем скрывается карта моих побед. Ты будешь петь моим голосом, Аня. Ты будешь моей тенью.

Он повернулся к Никите.

– Хватит на сегодня. Запись идеальная. Отвези её в гостевую комнату. И вызови врача, пусть поставит ей капельницу с обезболивающим. Нам не нужно, чтобы она загнулась до презентации.

Никита кивнул и начал отстегивать ремни. Аня рухнула на пол, как только путы ослабли. Она не пыталась закрыться, не пыталась ползти. Она просто лежала на холодном паркете, глядя в одну точку остекленевшими глазами.

Ваня подошел к окну, за которым Москва уже полностью проснулась. Машины текли по проспектам, люди спешили на работу, в кофейнях варили латте, а по радио, возможно, прямо сейчас крутили его старый хит про «Венеру-Юпитер».

– Знаешь, Никит, – сказал Ваня, не оборачиваясь. – Раньше я думал, что музыка — это свет. А теперь я понял, что самая мощная музыка рождается в абсолютной тьме.

– Ты стал великим, Вань, – отозвался Никита, подхватывая обмякшее тело Ани на руки. – Но за величие всегда приходится платить. И хорошо, что платишь не ты, а эти дурочки.

Ваня ничего не ответил. Он смотрел на свое отражение в стекле и видел там человека, которого больше не узнавал. Но это его не пугало. Напротив, он чувствовал странное, леденящее спокойствие.

Он подошел к столу, взял наушники и нажал «play» на рекордере. Из динамиков вырвался хриплый, надрывный крик Ани, переходящий в безнадежный стон. Ваня закрыл глаза, подбирая на гитаре аккорды, которые идеально ложились под этот звук.

– Идеально, – прошептал он. – Это будет лучший альбом года.

В соседней комнате Маша, пришедшая в себя от криков, свернулась калачиком на кровати, закрывая уши подушкой. Она знала, что теперь они с Аней связаны навсегда. Связаны этой комнатой, этой болью и этим человеком, который когда-то казался им солнечным мальчиком с гитарой, а оказался безжалостным кукловодом, собирающим свою жатву из их сорванных голосов и разбитых душ.

Москва сияла на солнце, равнодушная к тому, что происходило на тридцать восьмом этаже. Шоу должно было продолжаться, и цена этого шоу с каждым днем становилась всё выше. Ваня Дмитриенко был готов платить. Любой ценой, пока у него были те, кто готов был отдавать за него свою кровь и свои крики.