← Назад к обзору

опасное фанатство

Эхо сорванного голоса

Москва за окном спальни начала окрашиваться в грязно-серые тона предрассветных сумерек. Неоновые вывески башен Сити всё еще горели, но их блеск казался болезненным, как воспаленный глаз. В комнате пахло озоном, дорогим парфюмом и чем-то металлическим — запахом крови, который невозможно было выветрить, просто открыв окно.

Маша лежала неподвижно, уставившись в потолок. Тело горело. Каждый вдох отзывался резкой болью в ребрах, а кожа на бедрах, иссеченная стеком, пульсировала в такт сердцебиению. Она слышала, как в соседней комнате Ваня о чем-то негромко спорит с Аней. Их голоса доносились приглушенно, словно через слой ваты.

– Ты понимаешь, что это перебор? – Голос Ани был хриплым. – У меня съемка для обложки через три дня. Как я замажу эти следы на шее? Ретушеры с ума сойдут.

– Заплачу вдвойне, – лениво отозвался Ваня. Судя по звуку, он наливал себе очередную порцию виски. – Или скажи, что это новый тренд. «Следы страсти от кумира поколения». Пипл схавает, Ань. Ты же знаешь.

– Ты псих, Ваня. По-настоящему. – Послышался шелест одежды. – Но трек должен быть пушкой. Если это не залетит в чарты, я подам на тебя в суд за превышение полномочий, контракт или нет.

– Иди уже, – бросил он.

Дверь захлопнулась. Наступила тишина, которая пугала Машу больше, чем недавние крики. Она попыталась пошевелиться, но запястья, освобожденные от оков, ныли так сильно, что она невольно вскрикнула.

Через минуту дверь в спальню открылась. Ваня вошел медленно, его силуэт в дверном проеме казался огромным и зловещим. Он уже переоделся в мягкий домашний халат, но в его взгляде всё еще читалось то холодное, хищное торжество, которое она увидела ночью.

– Ты еще не спишь? – Он подошел к кровати и сел на край, промяв матрас. – Маш, посмотри на меня.

Она не шелохнулась. Слезы, засохшие на щеках, стягивали кожу.

– Маша, не злись, – он протянул руку и коснулся её плеча. Она вздрогнула, как от удара током. – Это был катарсис. Мы выплеснули всё лишнее. Теперь между нами нет секретов, нет барьеров. Только чистая правда.

– Твоя правда... пахнет болью, – прошептала она, наконец повернув голову. – Зачем там был Никита? Зачем Аня? Тебе мало меня?

Ваня усмехнулся, и эта улыбка была самой страшной вещью, которую она видела. В ней не было раскаяния.

– Никита — мой брат по духу. Он понимает меня так, как никто другой. А Аня... она просто декорация. Мне нужно было, чтобы ты видела контраст. Разницу между пластиковой куклой и тобой. Ты чувствовала, как я входил в тебя, пока он держал тебя за горло? Это было искусство, Маша. Высшая точка обладания.

– Это было насилие, Ваня.

Он резко подался вперед, схватив её за подбородок и заставляя смотреть прямо в глаза. Его пальцы больно впились в кожу.

– Никогда не называй это так. Ты сама хотела этого. Глубоко внутри ты мечтала, чтобы твой кумир перестал быть картинкой из телевизора и стал живым мужчиной. Я стал им. Я взял тебя так, как никто никогда не посмеет. Ты теперь отмечена мной. Каждым синяком, каждой царапиной.

Он отпустил её и поднялся.

– Вставай. Нужно обработать раны. Я не хочу, чтобы началось воспаление.

Маша попыталась подняться, но ноги подкосились. Она едва не упала, если бы Ваня не подхватил её под мышки. Он донес её до ванной, как тряпичную куклу, и посадил на закрытую крышку унитаза.

Свет в ванной был ослепительно белым. В зеркале Маша увидела свое отражение и едва не закричала. Волосы спутаны, губы разбиты, на шее — багровые пятна от пальцев Никиты, а плечи и грудь покрыты сетью красных полос. Она выглядела как жертва крушения.

Ваня достал аптечку. Он действовал удивительно ловко и спокойно, словно делал это сотни раз. Когда ватка, смоченная антисептиком, коснулась открытой ранки на её бедре, Маша зашипела от боли и попыталась оттолкнуть его руку.

– Терпи, – жестко сказал он. – Это последствия твоего упрямства. Если бы ты не дергалась, было бы легче.

– Ты... ты получаешь удовольствие от этого? – Она смотрела, как он сосредоточенно мажет её кожу мазью. – От того, что мне больно?

– Я получаю удовольствие от твоей реакции, – ответил он, не поднимая глаз. – Боль — это самый честный ответ организма. Наслаждение можно симулировать, как это делает Аня. Боль — никогда. Когда ты кричишь, я знаю, что ты здесь, со мной на сто процентов. Что ты не думаешь о своих книгах, о стажировке, о скучной жизни. Ты думаешь только обо мне.

Он закончил обрабатывать её тело и поднял взгляд. В его глазах на мгновение мелькнула тень прежнего Вани — того самого мальчика с гитарой.

– Я напишу об этом песню, Маш. Это будет мировой хит. О том, как двое сгорают в темноте, не щадя друг друга. Ты станешь моей музой, моей вечной темой.

– Я не хочу быть музой в такой песне, – она закрыла глаза, чувствуя, как силы покидают её. – Я хочу домой.

Ваня замер. Его лицо мгновенно окаменело.

– Домой? – Он медленно встал, возвышаясь над ней. – Ты и так дома. Теперь это твой дом. Ты не выйдешь из этой квартиры без моего разрешения.

– Ты не можешь меня запереть! – Она вскочила, забыв о боли. – Это похищение! Мои родители, друзья... они будут искать!

Ваня рассмеялся — сухо и коротко.

– Твои родители думают, что ты на закрытой стажировке в крупном холдинге. Никита позаботился о письмах, о звонках с твоего номера. Твои соцсети обновляются. Мы создали твою цифровую копию, Маша. Она живет, радуется успехам и пишет посты о том, как счастлива. А настоящая ты... ты принадлежишь мне.

Маша почувствовала, как пол уходит из-под ног. Весь ужас ситуации обрушился на неё лавиной. Это был не просто БДСМ-эксперимент, не просто вспышка ревности. Это был тщательно спланированный захват.

– Зачем? – выдохнула она.

– Потому что мир снаружи слишком грязный для тебя, – он подошел вплотную, прижимая её спиной к холодной плитке стены. – Там тебя будут оценивать, обсуждать, ломать. А здесь... здесь я буду твоим богом. Я буду причинять тебе боль, но я же буду и исцелять. Никто больше не коснется тебя.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — почти нежно, если бы не холод в его глазах.

– Иди спать. Завтра приедет Никита. Он привезет новые... инструменты. Мы еще не закончили нашу симфонию. Нам нужно отработать финал.

Ваня вышел из ванной, щелкнув выключателем. Маша осталась в полной темноте. Она сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Тело ныло, но внутри была еще большая пустота. Она понимала, что Ваня не шутит. Он действительно верил в свою миссию «спасения».

Через час, когда она, шатаясь, вернулась в спальню, Ваня уже спал. Он лежал на спине, раскинув руки, и выглядел удивительно спокойным. В слабом свете уличных фонарей он снова казался тем самым кумиром миллионов.

Маша легла на самый край кровати, стараясь не касаться его. Она смотрела на его профиль и чувствовала, как внутри нее борется два чувства: ледяной ужас и странное, болезненное влечение. Он разрушил её мир, он причинил ей невыносимую боль, но в то же время он сделал её центром своей вселенной.

Она вспомнила, как его руки сжимали её запястья, как его голос требовал подчинения. И, к своему ужасу, она почувствовала, как по телу пробежала слабая дрожь предвкушения.

– Ты чудовище, – прошептала она в темноту.

Ваня не ответил, но во сне его рука дернулась, накрывая её ладонь. Его хватка даже во сне была крепкой, не оставляющей шанса на побег.

Утро встретило их звонком в дверь. Маша вздрогнула и натянула одеяло до самого подбородка. Ваня рывком сел на кровати, потирая лицо.

– Это Никита, – бросил он, вставая. – Прикройся. И помни: если попробуешь что-то выкинуть, пострадаешь не только ты. У Никиты очень специфическое чувство юмора.

Он вышел в прихожую. Маша слышала бодрый голос Никиты и тяжелый стук каких-то коробок, которые заносили в квартиру.

– Здорово, бро! – Никита вошел в спальню без стука, неся в руках серебристый кейс. – Как наша птичка? Не сбежала?

Он бросил взгляд на Машу, и в его глазах промелькнула насмешка.

– Выглядит паршиво. Вань, ты переборщил со стеком. На ней живого места нет.

– Она выдержит, – отозвался Ваня, заходя следом. – Что привез?

Никита поставил кейс на стол и щелкнул замками. Внутри на бархатной подложке лежали приборы, назначение которых Маша могла только угадывать. Электростимуляторы, тонкие иглы, зажимы с утяжелителями.

– Новое слово в технике, – похвастался Никита. – Контролируемая боль. Можно довести до пика, не оставляя серьезных травм. Ну, если пользоваться с умом.

Ваня подошел к столу и взял в руки один из приборов — небольшое устройство с парой контактов.

– Маша, иди сюда, – позвал он.

– Нет... – она вжалась в изголовье.

– Маша, я не люблю повторять дважды. Ты же не хочешь, чтобы Никита помог тебе встать? Его методы менее деликатны.

Никита усмехнулся и сделал шаг к кровати. Маша, дрожа, поднялась и на негнущихся ногах подошла к ним. На ней была только тонкая ночная сорочка, которая ничего не скрывала.

– Садись на стул, – приказал Ваня.

Когда она села, Никита быстро зафиксировал её ноги к ножкам стула кожаными ремнями. Ваня встал перед ней, вертя в руках прибор.

– Сегодня мы будем изучать пределы твоей чувствительности, – сказал он тихим, вкрадчивым голосом. – Никита будет следить за пульсом, а я буду играть на твоих нервах. Буквально.

Он поднес контакты к её шее, прямо к тому месту, где пульсировала жилка.

– Ваня, пожалуйста... – её голос сорвался на хрип.

– Первый аккорд, – произнес он и нажал кнопку.

Разряд тока прошил её тело, заставляя мышцы судорожно сократиться. Это не было похоже на удар стеком. Это была внутренняя, выжигающая боль, которая лишала возможности дышать. Маша выгнулась, её пальцы впились в сиденье стула, а из горла вырвался сдавленный стон.

– Пульс сто сорок, – бесстрастно констатировал Никита, глядя на монитор планшета, подключенного к датчику на её запястье. – Продолжай.

Ваня не останавливался. Он перемещал прибор по её телу, выбирая самые чувствительные точки: внутреннюю сторону локтя, ключицы, живот. Каждый разряд был сильнее предыдущего. Маша уже не кричала — у неё просто не осталось сил. Она только прерывисто всхлипывала, чувствуя, как сознание начинает мутиться.

– Хватит... я больше не могу... – шептала она в промежутках между вспышками боли.

– Можешь, – Ваня наклонился к ней, его глаза горели фанатичным огнем. – Ты даже не представляешь, на что способно человеческое тело ради любви.

Он прижал прибор к её груди, прямо над сердцем.

– Последний на сегодня, Маш. Самый мощный. Покажи мне, как сильно ты меня любишь.

Удар был такой силы, что в глазах у Маши потемнело. Ей показалось, что сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с утроенной силой, вырываясь из грудной клетки. Она закричала — громко, отчаянно, вкладывая в этот крик всю свою агонию и всё свое разрушенное «я».

Ваня отстранился, выключая прибор. Он смотрел на неё с восхищением, как художник на законченное полотно.

– Идеально, – прошептал он. – Никита, ты записал звук?

– Да, – Никита нажал кнопку на диктофоне. – Этот крик... он ляжет в основу припева. Это будет нечто, Вань. Такого надрыва еще никто не слышал.

Маша сидела на стуле, её голова бессильно упала на грудь. Она чувствовала, как по подбородку течет слюна, а тело продолжает мелко дрожать.

– Развяжи её, – бросил Ваня Никите. – И принеси воды.

Когда путы упали, Маша не попыталась убежать. У неё не было сил даже на то, чтобы закрыться руками. Она была полностью сломлена — физически и морально.

Ваня поднял её на руки и перенес на кровать. Он лег рядом, обнимая её обмякшее тело.

– Видишь? – шептал он ей на ухо. – Мы создали шедевр. Теперь ты — часть истории. Ты — голос моей новой боли.

Маша не отвечала. Она смотрела в окно, где Москва продолжала жить своей суетливой, бессмысленной жизнью. Там, внизу, миллионы людей слушали его песни, не подозревая, какой ценой они пишутся. Там была свобода. А здесь, в золотой клетке на тридцать восьмом этаже, осталась только симфония плоти, в которой ей была отведена роль самого болезненного и самого красивого инструмента.

Она закрыла глаза, и последней мыслью перед тем, как провалиться в тяжелое забытье, была пугающая догадка: она больше не хочет уходить. Потому что там, внизу, она была никем. А здесь, в руках этого безумного гения, она была всем. Его болью, его музыкой, его жизнью.

Ваня Дмитриенко улыбался, слушая запись её крика на повторе. Это была лучшая мелодия, которую он когда-либо создавал. И он знал, что это только начало. Впереди был целый альбом, и Маша должна была отдать ему каждую каплю своих чувств, до самого конца.