Опустошоный габимару
Исповедь Пустоты
Ночь в доме Намикадзе была длиннее вечности. Сон не шёл ни к кому. В гостиной, где ещё несколько часов назад царил уют, теперь висело густое, тяжёлое молчание, прерываемое лишь тихими всхлипами Кушины и скрипом зубов Цунаде. Изображение в хрустальном шаре Орочимару погасло, но образы, которые он явил, выжглись на сетчатке каждого присутствующего.
Их Наруто. Спящий под мостом. Убийца. Опустошённый Габимару.
В самый разгар этого безмолвного хаоса раздался стук в дверь. Все вздрогнули. Минато, как тень, метнулся к входу. На пороге стояли двое пожилых, но всё ещё полных достоинства людей с такими же алыми, как у Кушины, волосами. Ашина Узумаки, бывший глава Узушиогакуре, и его жена Мито.
– Мама? Отец? – голос Кушины дрогнул.
Они приехали по приглашению, в предвкушении тёплой семейной встречи. А попали на похороны иллюзий.
Им не пришлось долго объяснять. Пара стаканов воды с валерьянкой, сбивчивый, полный слёз и ужаса рассказ Кушины, дополненный сухими, ледяными фактами от Минато и мрачным молчанием остальных.
Лицо Ашины, испещрённое морщинами долгой и трудной жизни, каменело с каждым словом. Мито прижимала ладонь ко рту, её мудрые глаза наполнились болью, которую не могла сдержать даже многолетняя выдержка.
– Опустошённый Габимару… – пророкотал Ашина, когда рассказ был окончен. – Я слышал это имя. В отчётах разведки. Чудовище, не знающее пощады. И это… наш внук?
Никто не ответил. Ответ был не нужен.
– Мы не спали всю ночь, – глухо произнёс Минато, глядя на рассветные лучи, пробивающиеся в окно. – Орочимару снова активировал шар. Мы… мы должны были смотреть.
В шаре снова появилось изображение. Наруто под мостом. Он пошевелился, сел, сонно оглядываясь. Утренний холод заставил его съёжиться. И затем он сделал то, что заставило всех в комнате затаить дыхание.
Наруто встал, отвернулся, снял через голову своё чёрное кимоно и, подойдя к реке, принялся выжимать из ткани грязную воду.
И они увидели его спину.
В гостиной раздался сдавленный, полный ужаса вздох Микото. Кушина застыла, её глаза расширились до предела, а из горла вырвался звук, похожий на предсмертный хрип.
Всё его тело, от плеч до поясницы, было одним сплошным шрамом. Старые, побелевшие рубцы переплетались со свежими, ещё розоватыми. Следы от кнута, ожогов, глубоких порезов… Живого места не было. Но самое страшное было не это. На его правом боку, грубо вырезанное, словно раскалённым ножом, было написано: «Я САМ СЕБЯ НЕНАВИЖУ». На груди, слева, красовалось слово «УРОД». А поперёк мышц пресса тянулась надпись «МРАЗЬ».
Итачи, всегда сохранявший ледяное спокойствие, резко втянул воздух. Его Шаринган вспыхнул сам по себе, запечатлевая эту кошмарную картину.
Именно в этот момент в гостиную, ведомые маленьким слизнем Кацую, вошли двое. Молодая женщина с добрыми глазами и короткой стрижкой и юноша из клана Учиха с растрёпанными волосами и тёплой улыбкой. Шизуне и Шисуи.
– Цунаде-сама, вы звали… – начала Шизуне и осеклась, увидев мертвенно-бледные лица всех присутствующих, устремлённые на хрустальный шар.
Никто не обернулся. Какаши лишь махнул рукой, приглашая их подойти и посмотреть. Шисуи и Шизуне заглянули в шар… и их лица мгновенно утратили все краски. Они увидели спину Наруто за секунду до того, как тот повернулся.
Возле шеи, на трапециевидной мышце, чернел иероглиф. Он был вытатуирован, но выглядел воспалённым, будто живым. Иероглиф «Боль» ( боль ).
Наруто в шаре потёр это место, поморщился и произнёс вслух, своим ровным, безэмоциональным голосом:
– Бля… А нахуя было его втатуировать мне змеиным ядом? У меня нет нервной системы, но даже так, блять, болит. Заебало.
– Нервной… системы… нет? – прошептала Цунаде, её мозг медика лихорадочно заработал, складывая воедино пытки, зависимость, отсутствие реакции на боль и эту фразу. – Они… они ему отбили нервные окончания… пытками… Но эта татуировка… змеиный яд… он действует иначе, напрямую на ткани… Господи, он постоянно чувствует эту боль.
Шисуи стоял, сжав кулаки. Улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением глубочайшего потрясения и гнева.
– Итачи… это…
– Да, – коротко ответил тот, не отрывая взгляда от шара. – Это сделал тот старик. Его «дзёнин».
Взрослые заметили ещё кое-что. Прямо над сердцем Наруто слабо светилась белым светом маленькая печать в форме треугольника. Но на фоне ужасающих надписей на неё почти не обратили внимания.
Наруто надел влажную одежду, закрепил на поясе клинок в ножнах и, пошатываясь, побрёл по улицам Конохи. Он петлял между кварталами, пока не оказался в тёмном, заброшенном переулке. Оглядевшись, он нажал на неприметный кирпич в стене. Часть стены беззвучно отъехала в сторону, открывая тёмный проход. Наруто шагнул внутрь, и дверь за ним закрылась.
– Что это? – выдохнул Обито.
– Потайной ход… – пробормотал Джирайя. – В Конохе? Как я не знал?
Орочимару лишь сузил глаза. Его шар без проблем последовал за Наруто.
Картинка сменилась. Наруто оказался в просторном, прокуренном подвальном помещении. Играла громкая музыка, десятки людей сидели за столиками, пили, смеялись, передавали друг другу странные курительные трубки. Это был подпольный наркобар.
Наруто подошёл к барной стойке. К нему тут же метнулся высокий мужчина в жилетке.
– Привет, Альфредо. Как жизнь? – безразлично бросил Наруто.
– Габимару-сан! – бармен почтительно склонил голову. – Да так, потихоньку. Клиентов много. А как у тебя?
– Хуёво, – ответил Наруто, протягивая руку. – Вот, печать покоя не даёт. И в голове пиздец.
Альфредо понимающе кивнул и, достав из-под стойки шприц с мутной жидкостью, принялся готовить инъекцию.
– НАРКОТИКИ?! – взревела Кушина, вскакивая. – ОН ЕЩЁ И КОЛЕТСЯ?! МИНАТО, МЫ ДОЛЖНЫ НЕМЕДЛЕННО…
– Тихо! – шикнул на неё Ашина. – Слушайте! Он что-то говорит о печати!
– А что за печать? – спросил Альфредо, перетягивая жгутом руку Наруто.
Наруто устало вздохнул, и его монотонный голос полился из шара, перекрывая шум бара. И каждое его слово было ударом молота по сердцам слушателей в гостиной.
– Да вот… эта печать. Всефункциональная печать Узумаки. Система «раб-господин». Для меня дзёнин был господином. Мне приходилось выполнять все его приказы, хоть до самых унизительных…
Ашина Узумаки резко выпрямился, его лицо стало серым.
– Не может быть… Это же «Кайсяку но Дзюин»… Печать Палача. Её запретили ещё до основания деревень! Её ставили только на самых страшных преступников, приговорённых к пожизненному рабству! На ребёнка?!
– За невыполнение, – продолжал Наруто, глядя, как игла входит в вену, – эта печать не делала мне больно физически. Она хуярила по психике. Да так, что пиздец. Повторять не хочу. Это очень, очень… не больно. Это, блять, непереносимо. Словно четыре нервных срыва в секунду. Выгорание, депрессия, кайф от всех наркотиков мира разом, и здравому смыслу — пиздец. Это невыносимо.
Кушина беззвучно открывала и закрывала рот, её руки тряслись. Минато обнял её, но сам смотрел на шар с выражением абсолютного ужаса. Он, Хокаге, не уберёг собственного сына от рабства в своей же деревне.
– Этот дзёнин-гондон тоже… нашёл, блять, умного ребёнка трёх лет, поставил печать, провёл через все пытки мира, отхуярил нервную систему… Из моих костей он, блять, сделал ебучую мельницу, когда я в сознании был! Я… я в три, блять, года понял свою никчёмность и всю философию этого мира!
– В три года… – прошептала Мито, и по её щекам покатились слёзы. – Наш мальчик…
– Он сначала проводил пытки такие, что даже псих будет умолять о смерти. Потом, сука, отбил мне нервную систему. Потом связал меня и на моих глазах убивал детей, беременных женщин… А как-то раз… – голос Наруто дрогнул, – он принёс трёхмесячного ребёнка… и сказал, чтобы я сначала отрезал ему конечности, а потом убил ржавым, блять, кунаем. Я отказался… я умолял не делать этого… И знаешь, что он выдал? Активировал печать на максимальную мощность. И мне в этом дурном состоянии… пришлось это сделать.
Рин вскрикнула и отвернулась, её стошнило прямо на дорогой ковёр. Обито тут же подскочил к ней. Цунаде, сама бледная как смерть, смотрела на шар, сжав кулаки до хруста.
– Потом бесконечные тренировки… А главное, чтобы повидаться с семьёй, я создавал клона, и он на клона ставил закладки, чтобы тот ничего не сказал. А потом… вместо чувств и личности — одна пустота.
– Так вот почему он был таким… – прошептал Какаши. – Это был даже не он…
– И, блять, он столько раз ударил по моей психике, что у меня, сука, две личности! – голос Наруто сорвался на крик. – Одна — испуганный пятилетний ребёнок, который в аду и хочет к маме! А вторая — ебаное чмо, которое обязано убивать всех, особенно невинных!
В этот момент Наруто в шаре затрясся, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Настоящая, полная боли слеза.
– Мама… – прошептал он так тихо, что едва можно было разобрать.
Сердце Кушины разорвалось. Она зарыдала в голос, уткнувшись в плечо Минато. «Я здесь, сынок, я здесь», – шептала она, но её мальчик не мог её услышать.
– Я, блять, убивать не хочу! – снова закричал он на Альфредо. – Только, сука, эта печать! Это пиздец! Даже после его смерти я должен убивать по пятьдесят, сука, невинных людей — детей, женщин, стариков — чтобы печать не активировалась! Этот старый гандон хочет доконать мою психику, которая и так на соплях держится, этими пиздатыми убийствами! И мне, сука, приходится нахуяриваться наркотиками, чтобы, блять, прийти в какую-то деревню и всех перепиздашить, чтобы крыша окончательно не поехала!
Шизуне, лучший психолог Страны Огня, стояла и плакала. Она видела многое, но такое… Это было за гранью человеческого понимания.
– И сейчас третий день, – уже тише, с отчаянием в голосе, сказал Наруто. – Сегодня я должен убить пятьдесят человек. Я нашёл отдалённое место, деревня наркобаронов… Там жёны этих ублюдков, невинные дурочки, и пиздюки, которые даже нормальной жизни не видели… Жаль, что они умрут сегодня. Они совершенно невинны.
Наруто вдруг замолчал, осознав, что накричал на единственного, кто его слушал.
– Прости меня, Альфредо… – он всхлипнул. – У меня за семь лет… моя детская личность немного пробудилась. Она страдает. И как раз вырвалась наружу. Ты сорри, что накричал… Ты пока единственный, с кем я могу поговорить.
– Г-Габимару-сан… – запинаясь от страха и жалости, спросил бармен. – А… суицид?
Наруто со слезами на глазах рассмеялся. Это был страшный, надрывный смех.
– Суицид? Ты, блять, думаешь, что я достоин этого? Нихуя! – он снова перешёл на крик. – Я пытался сдохнуть всю свою жизнь! Но эта печать… она даже думать об этом не даёт! Это моя мечта, блять, Альфредо! Моя мечта — умереть!
И тут же слёзы исчезли. Лицо снова стало каменным, пустым. Взгляд — ледяным. Вторая личность вернулась.
– Прости, Альфредо. Этот слабак опять ноет. Слабак, да и всё. Я — Опустошённый Габимару. И моя цель — только убивать.
Бармен молча ввёл последнюю дозу. Наркотик ударил по венам. Лицо Наруто исказилось в странной, весёлой гримасе. Он надел на нижнюю часть лица чёрную маску, скрыв рот и подбородок.
– Прощай, Альфредо! – весело сказал он, положив руку на рукоять клинка. – Я пошёл устраивать резню!
Он выскочил из-за стойки и, подпрыгивая, побежал к выходу из бара. И запел. Тихую, детскую песенку, которая в его исполнении звучала как смертный приговор.
– Тили-тили-бом! Закрой глаза скорее…
– Он… он поёт, – прошептал Гай, его вечный оптимизм испарился без следа.
– Кто-то ходит за окном и стучится в двери…
– Это же… колыбельная, – узнала Микото. – Жуткая колыбельная…
Наруто выбежал из переулка и, подпрыгивая, понёсся в сторону стены, окружающей Коноху.
– Тили-тили-бом! Кричит ночная птица… Он уже пробрался в дом к тем, кому не спится…
– Он идёт, – ледяным голосом констатировал Итачи. – Он идёт убивать. Шисуи.
– Я готов, – кивнул тот, его глаза уже горели Мангекьё Шаринганом.
– Минато! – крикнула Цунаде. – Сейчас!
Минато не нужно было повторять. Он положил руки на плечи жене и отцу, те коснулись остальных. Цепочка замкнулась.
Наруто уже подбегал к стене, готовясь к прыжку.
– Он идёт… он уже близко!
Вспышка жёлтого света.
Вся группа из гостиной материализовалась прямо перед ним. Десятки могущественных шиноби, преградившие путь одному накачанному наркотиками, сломленному мальчику.
Наруто замер на полушаге, его весёлая песенка оборвалась. Он даже не успел ничего понять. Его взгляд встретился с глазами Шисуи.
– Котоамацуками!
Мир для Наруто померк. Его тело обмякло, и он рухнул на землю, погружённый в глубочайшее гендзюцу. Он заснул.
***
Хаос сменился лихорадочной деятельностью. Пока Какаши нёс спящего Наруто домой, Шизуне уже отдавала приказы отряду АНБУ. В главной башне Хокаге в срочном порядке переоборудовали одну из комнат для допросов.
Стены обили толстыми белыми матрасами. Поверх белизны АНБУ, следуя странным, но твёрдым указаниям Шизуне, рисовали огромную радугу, поляну с цветами и улыбающееся солнце. На пол постелили мягкий ковёр. Комната стала жутким гибридом детского сада и палаты для буйных.
К полу в центре комнаты прикрепили основание цепи из адамантия — металла, который не мог разрушить почти никто. Другой её конец закрепили на лодыжке спящего Наруто. Длины цепи хватало, чтобы передвигаться по всей комнате, но не выйти за дверь.
Орочимару, проведя быстрые расчёты, приказал принести специальные утяжелители. Их закрепили на руках и ногах Наруто.
Ашина Узумаки склонился над мальчиком. Он сложил несколько сложных печатей и приложил ладонь к треугольному знаку над сердцем Наруто. Печать «Кайсяку но Дзюин» вспыхнула и с тихим шипением испарилась.
– Рабские оковы сняты, – тяжело выдохнул он. – Но то, что они сделали с его душой… это так просто не убрать.
На шею Наруто надели гладкий чёрный ошейник — новейшая разработка Орочимару. Он не бил током. Микроскопические иглы проникали под кожу и могли по сигналу с пульта послать импульс прямо в болевые центры мозга. Крайняя мера.
Его руки до кистей связали специальными кандалами. Клинок, сигареты, зажигалку — всё конфисковали. Металлическую дверь в палату укрепили дополнительными печатями.
И последним штрихом Минато, используя свой статус Хокаге, отправил экстренное сообщение во все страны, вычёркивая имя «Опустошённый Габимару» из всех Книг Бинго. Преступник официально считался мёртвым.
Через два часа Наруто очнулся. Действие наркотиков прошло. Он лежал на мягком ковре. Верхней части одежды не было, и все его шрамы и ужасные татуировки были на виду.
Он сел, оглядываясь. Радуга. Цветочки. Плюшевые мишки и мягкие пуфики в углу.
– И что это за хуйня? – пробормотал он, его голос был хриплым.
Затем его взгляд сфокусировался на углу. Там, на пуфиках, сидели они. Все. Мать, отец, брат, дедушка с бабушкой, Саннины, его учителя, их друзья… Все смотрели на него. Смотрели на его тело.
Наруто замер на две секунды. Его пустое лицо исказилось паникой. Он увидел ковёр. Резким движением ноги он подцепил его край и, как одеялом, закрыл свою грудь и живот, пряча шрамы.
Его глаза, полные животного ужаса, метнулись к ним.
– Вы… вы ничего не видели! – выкрикнул он, и в его голосе впервые за долгие годы прозвучал не пустой холод убийцы, а отчаянный страх маленького, измученного ребёнка, которого застали нагим и опозоренным.