← Назад к обзору

От ненависти до любви

Близость небесных светил

Утро в Ли Юэ всегда начиналось с густого, как парное молоко, тумана, который медленно сползал с вершин гор, окутывая золотые крыши гавани. Но в личных покоях Лаумы, расположенных в самой высокой башне Нефритового святилища, царила иная атмосфера. Здесь воздух был пропитан ароматом глазурных лилий и едва уловимым запахом озона, который всегда сопровождал появление Флинса.

Накануне вечером, когда они вернулись из долины Тяньцю, Флинс с самым невозмутимым видом сообщил, что его временное жилье в городе пострадало от «непредвиденных технических неполадок» (Лаума подозревала, что он просто не захотел возвращаться в шумную гостиницу после их разговора у ручья). Будучи по натуре слишком доброй, чтобы оставить гостя на улице, она предложила ему остаться в своих покоях.

Теперь, наблюдая за тем, как он поправляет свой безупречный синий галстук перед зеркалом в ее гостиной, Лаума чувствовала странное смятение. Ее фиолетово-синие волосы каскадом рассыпались по плечам, а жемчуг на рогах тихо позвякивал, отражая первые лучи солнца.

– Вы готовы, господин Флинс? – спросила она, стараясь придать голосу официальный тон. – Рассвет не будет ждать, пока вы доведете свой образ до совершенства.

Флинс обернулся, натягивая черную перчатку. Его фиолетовые глаза скользнули по ее фигуре, задерживаясь на глубоком вырезе голубого халата, который подчеркивал ее пышные формы.

– Я всегда готов, миледи, – ответил он с легкой, почти неуловимой усмешкой. – Просто пытаюсь соответствовать вашему ослепительному великолепию. В этих стенах даже самый строгий костюм кажется серым пятном.

– Меньше лести, больше дела, – Лаума слегка покраснела, что выдало ее смущение. – Сегодня мы пойдем коротким путем через Верхние террасы. Там почва еще более капризна, чем вчера.

Они вышли из святилища, когда город еще спал. Путь пролегал по узкой тропе, высеченной прямо в скале. После ночного дождя камни были покрыты тонкой пленкой влаги, а мох стал скользким, как масло. Лаума шла впереди, ее золотые сандалии на каблуках уверенно цокали по твердой породе, но даже ее природная грация порой пасовала перед коварством размокшей глины.

– Будьте внимательны, – предупредила она, оборачиваясь к нему. – Здесь поток гео-энергии нестабилен, это влияет на...

В этот момент ее каблук соскользнул с мокрого выступа. Лаума охнула, теряя равновесие. Пропасть справа от нее зияла пустотой, и на мгновение ей показалось, что она сейчас рухнет в объятия тумана.

Но падения не случилось.

Флинс среагировал мгновенно, с быстротой, присущей человеку, привыкшему к опасным экспериментам. Его рука в черной перчатке железной хваткой перехватила ее запястье, дернув на себя, а другая рука властно и надежно легла ей на спину, чуть ниже лопаток.

Лаума влетела в него, прижавшись всем телом к его жесткому плащу. Они замерли в позе, удивительно напоминающей начало страстного танца: ее рука невольно легла ему на плечо, ища опору, а их лица оказались так близко, что она могла видеть каждую искру в его фиолетовых глазах.

– Кажется, вы говорили что-то о внимательности, леди Лаума? – прошептал он. Его дыхание коснулось ее губ, и Лаума почувствовала, как сердце пустилось вскачь, словно испуганная птица.

– Я... я просто не ожидала, что здесь так скользко, – выдохнула она, не в силах отвести взгляд. – Благодарю вас. Вы снова спасаете меня.

– Считайте это частью моей новой программы обучения, – Флинс не спешил ее отпускать. Его ладонь на ее спине согревала даже сквозь тонкую ткань халата. – Слушать ритм земли — это хорошо, но иногда полезно опираться на что-то более осязаемое. Например, на меня.

Лаума почувствовала, как по телу разливается странное тепло, не имеющее ничего общего с утренним солнцем. Она видела, как изменился его взгляд — в нем больше не было той холодной расчетливости, которую она так ненавидела. Вместо нее там плескалось что-то глубокое, тревожное и притягательное.

– Вы слишком самонадеянны, господин Флинс, – прошептала она, хотя ее пальцы невольно сжали ткань его плаща.

– Возможно, – он медленно, дюйм за дюймом, начал сокращать расстояние между ними. – Но разве не эта черта привлекла ваше внимание в первый же день?

Лаума хотела возразить, хотела сказать, что ее привлекла лишь необходимость защитить природу Ли Юэ, но ложь застряла в горле. Она смотрела на его синие волосы, на серебряные вставки на его одежде, и понимала, что этот человек стал для нее чем-то гораздо большим, чем просто раздражающим дипломатом.

– Мы должны идти, – наконец произнесла она, хотя голос ее дрожал. – Нас ждут дела в долине.

Флинс медленно ослабил хватку, позволяя ей выпрямиться, но его рука еще секунду задержалась на ее талии, прежде чем соскользнуть вниз.

– Как пожелаете, миледи, – он поправил перчатку, возвращая себе маску невозмутимости, но искорка в глазах выдавала его торжество. – Ведите. Я буду прямо за вашей спиной. На случай, если камни снова решат испытать вашу устойчивость.

Остаток пути они прошли в молчании, но это молчание больше не было враждебным. Оно было наполнено электричеством, тем самым предчувствием грозы, которое бывает в Ли Юэ перед великими переменами.

Когда они достигли вчерашнего места, Лаума принялась за работу. Она опустилась на колени у отравленного ручья, и ее длинные волосы коснулись земли. Флинс наблюдал за ней, и в его голове роились мысли, далекие от чертежей и отчетов. Он видел, как она нежно касается каждого лепестка, как ее бирюзово-розовые глаза наполняются слезами при виде разрушений, и чувствовал, как его собственный мир, построенный на логике и металле, дает трещину.

– Лаума, – позвал он ее по имени, впервые отбросив официальные титулы.

Она обернулась, удивленная этой переменой.

– Я приказал остановить все тесты в этом секторе, – сказал он, подходя ближе. – И я выделил средства из фонда Фонтейна на восстановление этой территории. Лично.

Лаума медленно поднялась, отряхивая колени. Ее лицо просияло такой искренней радостью, что Флинс на мгновение зажмурился, словно от слишком яркого света.

– Вы сделали это? Но почему? Ваше руководство вряд ли одобрит такие траты.

– Мое руководство далеко, – он пожал плечами, стараясь казаться безразличным. – А вы... вы здесь. И я не хочу видеть печаль в ваших глазах. Это вредит моей продуктивности.

Лаума подошла к нему вплотную. Золотые браслеты на ее запястьях звякнули, когда она взяла его за руки. На этот раз он не был в перчатках — он снял их, когда помогал ей у ручья. Ее теплая кожа коснулась его пальцев, и Флинс почувствовал, как по его венам пробежал ток.

– В вас гораздо больше доброты, чем вы пытаетесь показать, Флинс, – тихо сказала она. – Спасибо.

– Не благодарите меня раньше времени, – он криво усмехнулся, хотя его пальцы нежно переплелись с ее. – Я всё еще намерен построить здесь станцию мониторинга. Но на этот раз — под вашим чутким руководством. Чтобы ни один цветок не пострадал.

– Это... приемлемый компромисс, – Лаума улыбнулась, и эта улыбка окончательно разбила последние остатки его ледяной брони.

Вечером, когда они вернулись в ее покои, сумерки уже окрасили небо в фиолетовые тона, так похожие на цвет волос Лаумы. В комнате горели свечи, их мягкий свет играл на жемчужинах, украшавших ее рога.

Флинс стоял у окна, глядя на огни гавани, когда почувствовал, как Лаума подошла сзади. Она не коснулась его, но он ощущал ее присутствие каждой клеточкой кожи.

– Знаете, господин Флинс, – начала она, глядя на его отражение в стекле. – Мои покои никогда не видели гостей из Фонтейна. И я никогда не думала, что буду делить их с кем-то... настолько невыносимым.

– Я старался, – отозвался он, оборачиваясь. – Ненависть — отличное топливо для начала знакомства. Она заставляет обращать внимание на детали.

– И на какие же детали вы обратили внимание? – Лаума сделала шаг вперед, ее пышная грудь едва заметно вздымалась от волнения.

Флинс окинул ее долгим, тяжелым взглядом. От кончиков ее длинных ушей до золотых сандалий.

– На то, как ваши глаза меняют цвет в зависимости от настроения. На то, как вы кусаете губу, когда злитесь. И на то, что ваша доброта — это не слабость, а самая большая сила, которую я когда-либо встречал.

Лаума замерла. Она ожидала иронии, колкости, но не этой обезоруживающей честности.

– Флинс... – прошептала она.

– Я приехал сюда, чтобы принести прогресс, – он подошел к ней так близко, что их одежда соприкоснулась. – Но кажется, это мне нужно было, чтобы кто-то научил меня быть живым.

Он протянул руку и осторожно коснулся пряди ее фиолетово-синих волос, пропуская их сквозь пальцы. Лаума прикрыла глаза, поддаваясь этому жесту. Ненависть давно испарилась, оставив после себя лишь чистое, обжигающее притяжение.

– Вы останетесь? – спросила она, поднимая на него свои бирюзово-розовые глаза. – Не только в этих покоях. В Ли Юэ. Со мной.

Флинс улыбнулся — на этот раз искренне, тепло, так, как умел улыбаться только ей.

– Мои отчеты будут крайне запутанными, – ответил он, наклоняясь к ее лицу. – Но боюсь, у меня нет выбора. Ритм этой земли... он теперь звучит в унисон с моим сердцем.

И когда его губы наконец коснулись ее, Лаума поняла, что эта встреча была предначертана самими звездами. Два мира, сталь и природа, логика и чувство, слились в единое целое под сенью Нефритового святилища. И впереди у них было еще много рассветов, которые они встретят вместе, рука об руку.