← Назад к обзору

От ненависти до любви

Танец теней и лунного вина

Ночь опустилась на Ли Юэ, укрыв горы бархатным покрывалом, но в покоях Лаумы свет не гас. Комната, пропитанная ароматом глазурных лилий и сандала, казалась сейчас тесной из-за присутствия Флинса. Его аура — строгая, холодная, пропитанная запахом металла и дорогого одеколона — странным образом переплеталась с мягким уютом ее дома.

– Я не привык к такому гостеприимству, – произнес Флинс, снимая свой тяжелый плащ и аккуратно вешая его на спинку резного стула. Без верхней одежды, в одной белой рубашке с фиолетовыми вставками, он выглядел менее грозным, но более опасным для ее душевного спокойствия. – В Фонтейне дела решаются за столом переговоров, а не в личных покоях под сенью древних рогов.

Лаума, стоявшая у небольшого столика, лишь тихо рассмеялась. Звон ее золотых браслетов заполнил тишину. Она уже сменила свои тяжелые украшения на более легкие, но жемчуг в ее волосах по-прежнему мерцал, словно живые искры.

– В Ли Юэ говорят, что лучший способ понять человека — это разделить с ним трапезу и тишину ночи, – она обернулась, держа в руках изящный кувшин из белого фарфора. – Вы выглядите уставшим, Флинс. Ваша логика сегодня работала на пределе, пытаясь осознать, что не всё в этом мире можно измерить линейкой.

– Моя логика в порядке, – парировал он, подходя ближе. Его фиолетовые глаза внимательно следили за каждым ее движением. – А вот самообладание... оно дает сбои, когда я нахожусь рядом с вами.

Лаума почувствовала, как румянец заливает ее бледные щеки. Она поспешно опустила взгляд на стол, где уже были расставлены блюда.

– Я приготовила кое-что особенное, – прошептала она, стараясь сменить тему. – «Благоденствие» — это авторское блюдо, рецепт которого передавался в моей семье поколениями. И, конечно, «Искушение Адепта», приготовленное по всем канонам. А это... – она указала на маленькие чашечки, – вино из османтуса. Говорят, оно помогает увидеть истину там, где разум видит лишь туман.

Флинс сел напротив нее, его высокие сапоги глухо стукнули по ковру. Он с интересом разглядывал еду, которая выглядела как произведение искусства.

– Истину, значит? – он взял палочки, его движения были точными и элегантными. – Боюсь, истина может оказаться слишком горькой для человека, привыкшего к сладости прогресса.

– Попробуйте, – Лаума мягко улыбнулась, присаживаясь напротив. Ее полупрозрачный халат слегка соскользнул с одного плеча, обнажая бледную кожу, но она, казалось, этого не заметила, увлеченная моментом.

Первый кусочек «Благоденствия» заставил Флинса замереть. Вкус был сложным: сладость цветов, терпкость трав и какая-то неуловимая свежесть горного ручья. Он медленно прожевал, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать.

– Это... необычно, – признал он, поднимая взгляд на Лауму. – В Фонтейне еда — это топливо или способ пустить пыль в глаза. У вас же это словно... молитва.

– Для нас еда — это связь с землей, – Лаума пригубила вино из своей чаши. – Каждое зернышко, каждый лепесток пропитаны энергией Гео. Вы чувствуете это, Флинс? Это не магия, это жизнь.

Они ели в тишине, которая больше не тяготила. Вино из османтуса действовало мягко, разливаясь по телу приятным теплом. Флинс поймал себя на том, что не может оторвать глаз от Лаумы. В свете свечей ее бирюзово-розовые глаза казались светящимися озерами, а ее пышная грудь, мерно вздымающаяся при каждом вдохе, приковывала его внимание сильнее, чем самые сложные чертежи.

– Вы смотрите на меня так, будто я — новый вид механизма, который вы хотите разобрать, – заметила она с легкой усмешкой, отставляя чашу.

– Боюсь, если я попытаюсь вас «разобрать», я никогда не смогу собрать вас обратно, – голос Флинса стал глубже, в нем прорезались хриплые нотки. – Вы слишком уникальны, Лаума. И слишком... добра к тому, кто этого не заслуживает.

– Кто определяет, что мы заслуживаем? – она поднялась и подошла к нему, остановившись совсем рядом. Запах лилий стал почти одурманивающим. – Вы спасли меня сегодня на тропе. Вы остановили работы в долине. Ваше сердце говорит громче, чем ваш разум, Флинс. Просто вы боитесь это признать.

Флинс резко встал, оказавшись в опасной близости от нее. Он был выше, и Лауме пришлось немного запрокинуть голову, из-за чего ее длинные заостренные уши слегка дрогнули.

– Я боюсь не сердца, – он протянул руку и коснулся ее щеки тыльной стороной ладони. Его кожа была прохладной, но прикосновение обжигало. – Я боюсь того, что вы делаете со мной. Вы разрушаете мои стены, не используя ни одного тарана. Одной лишь своей улыбкой.

Лаума не отстранилась. Напротив, она приникла щекой к его руке, закрыв глаза.

– Стены нужны, чтобы защищаться от врагов, – прошептала она. – Но здесь нет врагов, Флинс. Только мы.

Он медленно провел большим пальцем по ее нижней губе, и Лаума почувствовала, как по позвоночнику пробежала дрожь. В этот момент мир за пределами комнаты перестал существовать. Не было ни Фонтейна, ни Ли Юэ, ни политических споров. Были только они — два существа, нашедшие друг друга в хаосе мироздания.

– Ночь уже на исходе, – хрипло произнес Флинс, убирая руку, словно испугавшись собственной смелости. – Нам стоит отдохнуть. Завтра будет трудный день.

Лаума кивнула, хотя в ее глазах промелькнуло разочарование. Она указала на широкое ложе, застеленное шелковыми простынями цвета ночного неба.

– Мои покои в вашем распоряжении. Места достаточно для двоих, если вы... если вы не возражаете разделить его со мной.

Флинс замер. Предложение было невинным по своей сути — в Ли Юэ гостеприимство не знало границ — но между ними искрило такое напряжение, что простая дележка кровати казалась прыжком в бездну.

– Я постараюсь не занимать много места, – ответил он с коротким, нервным смешком.

Они легли, стараясь сохранять дистанцию. Лаума лежала на спине, глядя в потолок, где плясали тени от догорающих свечей. Ее длинные фиолетово-синие волосы разметались по подушке, касаясь плеча Флинса. Он лежал неподвижно, его дыхание было ровным, но она знала, что он не спит.

– Флинс? – тихо позвала она через некоторое время.

– Да?

– Почему вы на самом деле выбрали дипломатию? Вы ведь ученый, изобретатель.

Он вздохнул, и она почувствовала движение воздуха.

– В Фонтейне наука — это власть. Но власть без контроля ведет к катастрофе. Я думал, что став дипломатом, смогу направлять прогресс в нужное русло. Но я ошибался. Я стал лишь винтиком в машине, которую презирал. До тех пор, пока не встретил вас.

Лаума повернулась на бок, опираясь на локоть. Ее рога, украшенные жемчугом, едва не коснулись его лба.

– Теперь вы не винтик, – сказала она уверенно. – Вы — человек, который спас долину. И который... который очень дорог мне.

Флинс тоже повернулся к ней. В темноте его фиолетовые глаза казались почти черными, но в них отражался свет ее души.

– Вы удивительная, Лаума, – он не выдержал и притянул ее к себе.

Она не сопротивлялась. Ее мягкое, теплое тело идеально прижалось к его крепкой груди. Он почувствовал, как ее пышный бюст упирается в его рубашку, и его сердце забилось с удвоенной силой. Лаума положила голову ему на плечо, обвив его рукой за талию.

– Знаете, господин Флинс, – пробормотала она уже засыпая. – Ваша рубашка очень жесткая. Завтра я найду вам что-нибудь из шелка Ли Юэ.

– Только если вы сами будете выбирать цвет, – ответил он, осторожно целуя ее в макушку, прямо между украшенными жемчугом рогами.

Ненависть окончательно капитулировала. В тишине ночи, под шелест бамбука за окном, два сердца наконец нашли свой общий ритм. И это был самый прекрасный прогресс, о котором Флинс когда-либо мог мечтать.

Проснувшись на рассвете, Флинс обнаружил, что Лаума всё еще спит, уткнувшись носом в его шею. Первый луч солнца пробился сквозь резные ставни, осветив ее лицо. Она выглядела такой беззащитной и прекрасной, что у него перехватило дыхание.

– Больше никакой ненависти, – прошептал он сам себе, осторожно убирая прядь фиолетовых волос с ее лица. – Только это. Только мы.

Лаума пробормотала что-то во сне и прижалась к нему еще крепче, словно боясь, что он исчезнет с первым светом дня. Но Флинс никуда не собирался уходить. Он нашел свою истину в этой комнате, в этой женщине, и больше не нуждался в картах и компасах, чтобы знать, куда идти дальше.