Отель «Кортез»
Голод и Краски
– Ты когда-нибудь задумывалась о том, что свет — это самая большая ложь во Вселенной? — Графиня стояла у мольберта, который Кэнди перенесла ближе к центру комнаты.
Она рассматривала последний набросок — угольный портрет Лиз Тейлор, где та была изображена не в блеске своих платьев, а в момент глубокой, почти осязаемой меланхолии.
– Почему ложь? — Кэнди вытирала испачканные графитом пальцы о старую тряпку. — Свет открывает нам мир.
– Свет лишь ослепляет, — Графиня повернулась, и в полумраке номера 64 её кожа казалась сделанной из тончайшего фарфора. — Он заставляет тебя видеть только то, что на поверхности. Но когда наступает истинная тьма, как здесь, в «Кортезе», начинают проступать настоящие контуры вещей. Ты, Кэнди, обладаешь редким качеством: ты рисуешь тьму так, будто она — твоя старая подруга.
– Может быть, потому что в этом отеле у меня нет других друзей, — тихо ответила девушка.
Графиня подошла ближе. Её движения были лишены человеческой суетливости; она скользила по ковру, словно призрак или хищник, уверенный в своей неприкосновенности.
– У тебя есть я, — она коснулась подбородка Кэнди, заставляя ту поднять взгляд. — А я — это и есть «Кортез».
Прошло три дня с того момента, как Донован едва не переступил черту. Отель изменился для Кэнди. Теперь она не просто видела пыльные коридоры и странных постояльцев — она чувствовала пульсацию этого места. Она знала, что за стеной номера 63 кто-то плачет каждую ночь в три часа, и знала, что лифт иногда увозит людей туда, откуда не возвращаются. Но странное дело: страх, парализовавший её в первый вечер, сменился каким-то фаталистическим спокойствием. Под защитой Графини она чувствовала себя в безопасности, даже если эта безопасность пахла кровью и старыми духами.
– Я хочу, чтобы ты нарисовала меня, — произнесла Графиня. — Не так, как ты рисовала тени Марча или печаль Лиз. Я хочу, чтобы ты увидела то, что я сама забыла.
– Это будет сложно, — Кэнди почувствовала, как сердце забилось чаще. — Вы постоянно меняетесь. В одну минуту вы — королева, в другую — скорбящая вдова, в третью —...
– Чудовище? — Графиня едва заметно улыбнулась. — Не бойся слов, Кэнди. В этом доме слова — единственное, что не имеет веса.
– Я попробую. Но мне нужно, чтобы вы замерли. По-настоящему.
Графиня опустилась в старое кресло с высокой спинкой. Она приняла позу, которая была одновременно величественной и расслабленной. Её алое платье растеклось по сиденью, словно лужа свежей крови.
– Я могу замирать на десятилетия, дорогая. Времени у нас достаточно.
Кэнди взяла новый лист. Первые штрихи были робкими. Она пыталась уловить линию скул, идеальный разрез глаз, но что-то ускользало. Графиня была слишком совершенной, слишком статичной. В ней не было того изъяна, который делает портрет живым.
– Вы слишком красивы, — выдохнула Кэнди через полчаса. — Это мешает.
– Красота — это тоже маска, — отозвалась Графиня, не шевелясь. — Загляни глубже. Что ты видишь в моих глазах, когда я не смотрю на тебя как на гостью?
Кэнди прищурилась. Она перестала смотреть на форму губ и цвет волос. Она начала вглядываться в ту пустоту, которая окружала Графиню. И вдруг она увидела это: бесконечную, ледяную скуку. Скуку существа, которое видело всё, пробовало всё и потеряло всё. Это была жажда, которую невозможно утолить ни кровью, ни властью.
Уголь замелькал по бумаге быстрее. Кэнди больше не стирала линии. Она наносила штрих за штрихом, создавая образ женщины, которая стоит на вершине мира, но этот мир сделан из пепла.
В дверь внезапно постучали. Это был не вежливый стук Айрис и не робкое скрежетание Салли. Это был резкий, требовательный удар.
Графиня вздохнула, и маска спокойствия мгновенно вернулась на её лицо.
– Войди, Донован.
Дверь распахнулась. Донован выглядел изможденным. Его глаза горели лихорадочным огнем, а руки слегка подрагивали. Он даже не взглянул на Кэнди; весь его мир сейчас сузился до фигуры женщины в кресле.
– Я больше не могу, — прохрипел он. — Три квартала, Элизабет? Ты издеваешься надо мной. Там нет ничего, кроме наркоманов и бродяг. Их кровь — это яд. Она горькая, она жжет изнутри!
– Это наказание, Донован, — холодно ответила Графиня, даже не повернув головы в его сторону. — Ты повел себя как животное. Теперь ты будешь питаться как животное.
– Ради неё? — он наконец указал на Кэнди дрожащим пальцем. — Ради этой девчонки, которая рисует картинки? Ты меняешь десятилетия нашей верности на её... на что? На её невинность? Она протухнет через год, Элизабет! Она станет такой же скучной, как все остальные!
Кэнди сжала уголь так сильно, что он раскрошился в её пальцах. Она чувствовала себя лишней в этой сцене, но в то же время знала, что является её центром.
– Уходи, Донован, — голос Графини стал тихим, и от этого звука по спине Кэнди пробежал мороз. — Если ты скажешь ещё хоть слово, я позволю Салли поиграть с тобой. А ты знаешь, как она любит тех, кто слаб.
Донован дернулся, словно от удара. Его лицо исказилось от боли и ненависти, но он не посмел возразить. Бросив на Кэнди взгляд, полный такой ядовитой злобы, что она невольно отшатнулась, он вылетел из комнаты, с грохотом захлопнув дверь.
Наступила тишина. Кэнди стояла, опустив руки, чувствуя, как её трясет.
– Прости за это, — Графиня поднялась и подошла к ней. — Донован не умеет проигрывать с достоинством.
– Он ненавидит меня, — прошептала Кэнди. — И он прав... я здесь ненадолго. Я смертна. Зачем я вам?
Графиня взяла её за руки. Её ладони были холодными, но в этом холоде было странное утешение.
– Ты — напоминание о том, каково это — чувствовать трепет, — Графиня заглянула ей в глаза. — Донован — это зеркало моего прошлого. А ты... ты — это возможность увидеть мир иначе. Не уезжай, Кэнди. Не завтра, не через неделю.
– Но колледж... моя жизнь...
– Твоя жизнь может стать искусством, — Графиня коснулась губами её виска. — Здесь ты будешь творить, не отвлекаясь на шум и тлен. Я дам тебе всё: краски, музыку, время. Столько времени, сколько ты захочешь.
Кэнди посмотрела на свой неоконченный портрет. На нем Графиня выглядела одинокой богиней в пустом храме.
– Вы хотите, чтобы я осталась здесь навсегда? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужим.
– Я хочу, чтобы ты сама этого захотела, — ответила Графиня. — А теперь пойдем. Лиз приготовила что-то особенное в баре. Тебе нужно выпить. И не кофе.
Они спустились вниз. Холл отеля был погружен в янтарный свет. Лиз Тейлор, как всегда безупречная, стояла за стойкой, смешивая какой-то ярко-красный коктейль.
– О, мои любимые леди, — просияла Лиз. — Кэнди, ты выглядишь так, будто видела призрака. Впрочем, в этом доме это обычное состояние.
– Она видела Донована в дурном расположении духа, — заметила Графиня, присаживаясь у бара.
– Бедный мальчик, — Лиз покачала головой, пододвигая Кэнди стакан с густой жидкостью. — У него всегда были проблемы с самоконтролем. Пей, милая. Это придаст тебе сил.
Кэнди принюхалась. Напиток пах гранатом и чем-то пряным, металлическим. Она сделала глоток. Вкус был странным — сладким и одновременно терпким, он мгновенно разлился теплом по телу, унимая дрожь в руках.
– Что это? — спросила она, облизывая губы.
Лиз и Графиня переглянулись.
– Рецепт от шеф-повара, — подмигнула Лиз. — Немного витаминов для бледных художниц.
В углу холла Салли снова мучила рояль, но на этот раз музыка была тихой и почти нежной. Кэнди чувствовала, как её сознание понемногу затуманивается. Мир вокруг стал ярче: бордовые ковры казались глубже, золотая лепнина на потолке — ослепительнее.
– Мне кажется, я начинаю понимать этот отель, — произнесла Кэнди, глядя на свое отражение в зеркале за баром. Она выглядела иначе — глаза блестели, кожа приобрела странный, почти светящийся оттенок.
– Он принимает тебя, — сказала Графиня, накрывая её руку своей. — Чувствуешь? Стены больше не давят. Они обнимают тебя.
Вечер тянулся бесконечно. Кэнди слушала истории Лиз о старом Голливуде, о временах, когда «Кортез» был центром светской жизни, когда в этих коридорах звучал смех великих звезд. Она почти забыла о Доноване, о Марче и о том, что снаружи существует другой мир.
Но когда она уже собиралась подняться к себе, в дверях отеля появился человек. Это был молодой парень, лет двадцати, с рюкзаком за плечами. Он выглядел потерянным и промокшим под внезапным дождем.
– Извините, — сказал он, подходя к ресепшену, где Айрис уже привычно доставала гостевую книгу. — У вас есть свободные номера? Я заблудился, и мой телефон сел...
Кэнди замерла. Она увидела, как изменилось лицо Графини. В её глазах вспыхнул тот самый голод, который она видела у Донована, но только гораздо более контролируемый и от того более страшный.
– У нас всегда есть место для нового гостя, — медовым голосом произнесла Графиня, поднимаясь со стула.
Кэнди почувствовала укол холода. Она посмотрела на парня — он был таким же, какой она сама была три дня назад. Обычным. Смертным. Ничего не подозревающим.
– Графиня... — тихо позвала Кэнди.
Та обернулась. На мгновение её взгляд был чужим, хищным, но, встретившись с глазами Кэнди, она смягчилась.
– Иди к себе, дорогая, — сказала она. — Мне нужно поприветствовать нового постояльца.
Кэнди стояла на месте, глядя, как Графиня подходит к парню, как она улыбается ему той самой улыбкой, которой улыбалась ей в первый вечер.
– Пойдем, Кэнди, — Лиз мягко взяла её за локоть. — Не стоит на это смотреть. Это... часть работы отеля.
– Но вы же не... вы не убьете его? — прошептала девушка.
Лиз промолчала, и это молчание было красноречивее любого ответа.
Кэнди медленно пошла к лифту. Когда кованые двери закрылись, она увидела сквозь решетку, как Графиня кладет руку на плечо парня, увлекая его в сторону коридоров первого этажа.
В номере 64 Кэнди долго не могла уснуть. Она смотрела на свой альбом, на портрет Графини. Она понимала, что та цена, которую она платит за безопасность и вдохновение — это её молчание. Её соучастие.
Она подошла к зеркалу и увидела на своих губах крошечный след красного напитка, который дала ей Лиз. Кэнди коснулась его пальцем и слизнула. Вкус металла был теперь отчетливым.
– Я — часть «Кортеза», — прошептала она в пустоту комнаты.
Где-то внизу раздался короткий, приглушенный вскрик, который тут же утонул в толстых стенах отеля. Кэнди вздрогнула, но не бросилась к двери. Вместо этого она взяла уголь и подошла к мольберту.
Она начала рисовать того парня. Его испуганные глаза, его промокшую куртку. Она рисовала его так, будто хотела сохранить его жизнь хотя бы на бумаге, прежде чем он окончательно станет лишь еще одним эхом в бесконечных коридорах.
Дверь тихо открылась спустя час. Графиня вошла, её платье слегка потемнело у подола, а на лице играла сытая, спокойная улыбка.
– Ты всё еще работаешь? — спросила она, подходя сзади и обнимая Кэнди за талию.
– Я не могла уснуть.
Графиня прижалась щекой к её плечу. От неё пахло дождем и чем-то острым, свежим.
– Ты видела, как это происходит, — произнесла она, не спрашивая, а утверждая. — Теперь ты знаешь всё.
– Я знаю, что вы — монстр, — сказала Кэнди, продолжая рисовать.
– Да, — согласилась Графиня. — Но я монстр, который любит тебя. И который никогда не даст тебе проголодаться.
Она повернула Кэнди к себе. На губах Графини была крошечная капля крови. Она протянула руку и провела большим пальцем по губам Кэнди, оставляя на них алый след.
– Попробуй, — прошептала она. — Это вкус вечности.
Кэнди замерла. Весь её прежний мир — колледж, родители, Нью-Йорк за окном — показался ей далеким и нереальным, как старый сон. Здесь, в этой комнате, была правда. Жестокая, кровавая, но ослепительно красивая.
Она медленно приоткрыла губы.
Графиня улыбнулась, и в этой улыбке больше не было скуки. В ней была победа.
Этой ночью Кэнди закончила портрет. Но на нем больше не было одинокой богини. На нем были две фигуры, сплетенные в танце на краю бездны. И у той, что была моложе, глаза больше не отражали свет. Они сами стали тьмой.
«Кортез» принял свою новую художницу. И на этот раз он не собирался её отпускать. Никогда.