Отец
Грозовой росток
Ночь в сосновом распадке всегда наступала внезапно, словно кто-то набрасывал на верхушки вековых деревьев плотное бархатное покрывало. Но в этот раз тишину старого дома разорвал не свист ночного ветра и не скрип половиц под тяжелыми шагами отца.
Это был тихий, обиженный всхлип, который через секунду перерос в тонкий, захлебывающийся плач.
Я распахнул глаза мгновенно. Рефлексы охотника, выкованные годами выживания в смертоносных подземельях, сработали прежде, чем разум успел осознать пробуждение. Но рука, привычно метнувшаяся к призрачной рукояти кинжала, замерла в воздухе. Кинжалов не было. На мне была простая серая пижама, а под боком, в плетеной деревянной люльке, стоящей вплотную к моей кровати, отчаянно сучил ножками маленький сверток.
Сон Алекс.
– Тише, тише, мелкий... – прошептал я хриплым со сна голосом, сбрасывая одеяло.
Я опустился на колени перед колыбелью, осторожно просунув руки под теплое фланелевое одеяльце. Ребенок заходился плачем, его крошечное фарфорово-белое личико покраснело, а смоляные вихры на макушке встали дыбом. Но стоило моим пальцам коснуться его спинки, как воздух вокруг люльки ощутимо сгустился.
Щелк. Щелк.
С его маленьких сжатых кулачков сорвались тончайшие, как паутинки, лазурные искры. Они весело затрещали, перескакивая на деревянный бортик кроватки, оставляя на лакированной сосне крошечные черные точки подпалин. Запахло свежим грозовым озоном.
– Ну вот опять, – вздохнул я, невольно улыбнувшись.
Мана отца в крови этого ребенка не просто текла — она бурлила, требуя выхода при каждом приступе детского гнева или голода. В свои две недели от роду Алекс уже обладал потенциалом, от которого у экспертов Ассоциации охотников волосы встали бы дыбом.
Я осторожно поднял брата на руки, прижимая к своей груди и поддерживая крохотный затылок.
– Ш-ш-ш... Хватит жечь мебель, отец проснется — обоим уши надерет.
Из моей тени, растёкшейся по дощатому полу, внезапно поднялась бесформенная черная клякса. Она вытянулась, приобретая очертания чудовищного генерала муравьев. Беру материализовался бесшумно, но его огромная, увенчанная жвалами голова была втянута в хитиновые плечи, а когтистые лапы нервно подрагивали.
– Мой... мой повелитель... – раздался в моей голове испуганный, подобострастный шепот короля муравьев. – Маленький принц снова излучает небесный гнев... Прикажете принести нектар? Или... или великий предок уже идет сюда, чтобы испепелить нас?!
Беру скосил фасеточные глаза на закрытую дверь спальни отца и мелко задрожал всем своим массивным телом. Даже спустя год после того, как Юки щелчком пальцев превратил мою теневую гвардию в пар, мои солдаты цепенели при одном намеке на присутствие старшего Сона.
– Беру, исчезни, – шепотом приказал я, покачивая успокаивающегося Алекса. – Ты пугаешь его своей аурой. И если ты разбудишь отца, он превратит твой хитин в пепельницу.
– Слушаюсь, о великий!.. То есть, тишайший повелитель!.. – муравей с комичной поспешностью втянулся обратно в мою тень, словно провалился сквозь землю.
Алекс тем временем перестал плакать. Почувствовав тепло и знакомый запах, он смешно шмыгнул носиком и распахнул глаза.
В полумраке комнаты его небесно-голубые омуты казались светящимися. Ни капли детской бессмысленности — в этом взгляде уже читалась та самая чистая, пронзительная глубина, которая досталась ему от Юки. Малыш ухватился крохотной ручонкой за ворот моей футболки, и крошечная синяя искорка безболезненно уколола мне ключицу, вызвав ответный, едва заметный отклик в моем собственном мана-ядре.
Дверь спальни тихо скрипнула.
На пороге возник высокий силуэт. Отец не зажигал свет. В темноте коридора лишь мерцал кончик тлеющей сигареты да тускло поблескивали серебряные кольца в его ушах. Юки был в одних свободных хлопковых штанах, босой. Черные драконьи хвосты его татуировок змеились по широкой груди и плечам, теряясь в ночном полумраке.
– Опять электричеством плюется? – негромко спросил он, привалившись плечом к дверному косяку. Голос отца был хриплым от табака и сна, но взгляд лазурных глаз сканировал комнату с абсолютной четкостью.
– Решил проверить на прочность люльку, – ответил я, опуская взгляд на засыпающего брата. – Проголодался, наверное.
Юки подошел ближе. Его шаги были совершенно неслышными — тяжелый двухметровый мужчина двигался мягче любого из моих теневых убийц. Он остановился рядом, затянулся сигаретой, выпуская тонкую струю дыма в приоткрытую форточку, и протянул руку. Его широкая ладонь, покрытая застарелыми боевыми шрамами, легко коснулась макушки младенца.
Легкий разряд статики пробежал между пальцами отца и волосиками Алекса с мягким треском.
– Характер мой, – хмыкнул Юки, и в уголках его губ на миг промелькнула едва заметная тень тепла. – Терпеть не может ждать. Давай его сюда, а сам иди на кухню. Бутылочка в стерилизаторе, смесь на второй полке. Только температуру локтем проверь, балбес. Обваришь пацану язык — заставлю сырой концентрат жрать.
– Я помню, отец, – ответил я без тени раздражения, бережно передавая брата в его руки.
Удивительно было видеть, как этот безжалостный хищник, способный голыми руками разрывать пространственные врата и переламывать хребты высшим демонам, держит младенца. В его движениях не было ни грамма неловкости. Юки вырастил меня и Джи-А в одиночку, когда мама погрузилась в Вечный Сон, совмещая кровавые бойни в подземельях с бессонными ночами у детских кроваток. Он умел быть машиной для убийств, но никогда не забывал, каково это — быть родителем.
Я спустился на первый этаж, стараясь ступать мягко.
На кухне пахло сушеными травами, свежим деревом и спелыми фруктами. Большая деревянная ваза на круглом столе была доверху наполнена крупными, бархатистыми персиками — вчера я лично привез два ящика из лучшей фермерской лавки пригорода. Отец уничтожал их килограммами, утверждая, что персиковый сок — единственное, что до конца вымывает из легких пепел подземелий.
Пока подогревалась вода, я опперся руками о край каменной столешницы и посмотрел в темное окно.
В отражении стекла на меня глядел взрослый мужчина. Рост под метр девяносто, широкие плечи, короткие смоляные волосы. Серые глаза, похожие на грозовую тучу, больше не пылали тем высокомерным, мертвенным пламенем, которое пугало людей год назад. В них вернулась живая глубина. Боль отступила, оставив после себя лишь четкое понимание границ дозволенного.
Я протянул руку к графину с водой. Мысленно коснулся бездны внутри себя.
Тьма откликнулась мгновенно, но мягко, словно верный пес. Тонкая призрачная струйка тени выскользнула из-под моих ног, подхватила стеклянную крышку графина, аккуратно сняла ее и налила воду в мерный стаканчик, после чего бесследно растаяла.
Никакого давления. Никакой жажды крови. Абсолютный контроль.
Когда я вернулся наверх с теплой бутылочкой, отец сидел в глубоком кресле у окна, уложив Алекса на сгиб локтя. Малыш жадно присосался к соске, издавая смешные чмокающие звуки, а его крошечная свободная ручка лежала на татуированном предплечье отца, где черные линии драконьей чешуи контрастировали с нежной кожей младенца.
Юки молча кивнул мне на табурет рядом. Я сел, наблюдая за мерным процессом кормления. В комнате повисла та особенная, густая предрассветная тишина, которая бывает только в домах, где царит покой.
– Гун Хи звонил сегодня днем, – нарушил молчание отец, не отводя взгляда от сопящего Алекса. – Говорил о тебе.
– Жаловался? – чуть улыбнулся я.
– На что ему жаловаться, дубина? – фыркнул Юки, стряхивая пепел в стоящую на подоконнике глиняную плошку. – Сказал, что ты отказался от доли за последний рейд в красных вратах ранга А. Отдал все компенсации семьям погибших носильщиков.
– Им нужнее, – просто ответил я. – У меня есть все, что нужно. Дом, еда. Деньги гильдии мне без надобности.
Отец бросил на меня короткий, колючий взгляд из-под взъерошенной черной челки. Его небесно-голубые глаза на мгновение сузились, словно взвешивая искренность моих слов. Он ненавидел показуху больше всего на свете. Если бы в моем поступке была хоть капля желания покрасоваться или заслужить дешевое прощение, я бы уже летел спиной в стену.
Но я говорил правду.
– Деньги — это пыль, – наконец произнес Юки, осторожно вынимая пустую бутылочку изо рта насытившегося младенца. – Сила — тоже пыль, если ты не знаешь, ради кого ее держишь в кулаке. Год назад ты готов был выжечь этот город ради того, чтобы потешить самолюбие той светловолосой шлюхи. А сегодня делишься хлебом с теми, кто слабее тебя.
Он положил Алекса себе на плечо, аккуратно похлопывая широкой ладонью по крошечной спинке, чтобы вышел воздух.
– Значит, кости срослись правильно. Мозги, кажется, тоже на место встали.
Услышать такую похвалу от Сон Юки стоило больше, чем все награды международных ассоциаций вместе взятые. Я почувствовал, как в груди разливается странное, щемящее тепло.
Вдруг на столе у кровати мягко завибрировал мой старый телефон. На экране высветилось лицо улыбающейся девушки на фоне американского университетского кампуса.
Джи-А.
– Бери, – мотнул головой отец. – В Нью-Йорке сейчас вечер. Она мне весь мозг вынесла вчера, выспрашивала, почему ты не отвечаешь на сообщения.
Я взял аппарат, нажал кнопку видеосвязи и поднес экран к лицу.
– Джинву! – звонкий, возмущенный девичий голос наполнил полутемную комнату. – Ты вообще жив?! Я тебе три дня пишу! Я сдала все досрочные экзамены, понимаешь ты это или нет?! Билеты куплены, через четыре дня я прилетаю в Инчхон, а ты даже не соизволил...
Она осеклась.
Ее карие глаза на экране округлились, когда она разглядела обстановку: полумрак комнаты, меня в растянутой домашней футболке и широкую фигуру отца на заднем плане. Но самое главное — она увидела крошечный белый сверток, покоящийся на могучем плече Юки.
– ...Это что? – медленно, сдавленным голосом спросила моя сестра. – Джинву... папа... вы что, украли ребенка?!
Отец тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку, и протянул руку, забирая у меня телефон.
– Заткнись, егоза, – ровным басом произнес он прямо в камеру, поправляя серебряную сережку в ухе. – Орать будешь на своих лекциях. Познакомься, это твой младший брат. Сон Алекс.
На том конце связи повисла мертвая тишина. Я буквально слышал, как в голове Джи-А с треском рушатся законы логики и мироздания.
– Брат?.. – наконец пискнула она. Ее лицо приблизилось вплотную к экрану, глаза заблестели от подступающих слез шока и восторга. – Папа!.. Ты... ты серьезно?! У меня есть маленький братик?! Откуда?! Кто мама?! Джинву, ты знал?!
– Знал, – я перегнулся через плечо отца, глядя в экран. – И поверь, Джи-А, он вылитый отец. Даже волосы такие же колючие. И искры мечет во все стороны.
– Господи... – Джи-А шмыгнула носом, закрывая рот ладонью. – Он такой крошечный... Папа, немедленно покажи его лицо! Ближе поднеси камеру, я ничего не вижу!
Юки аккуратно повернул Алекса, показывая сестре спящее личико малыша. Младенец во сне забавно надул губки, его веки подрагивали, а фарфоровая кожа казалась полупрозрачной в свете дисплея.
– Какой красивый... – прошептала сестра, и ее голос дрогнул от искренней, неподдельной нежности. – Боже мой, папа... он идеальный. Я... я накуплю ему столько вещей! В Америке потрясающие детские магазины! Я сдам багаж на три чемодана!
– Только попробуй притащить сюда гору розового тряпья, – предупредил Юки, но в его тоне не было строгости — только привычное отцовское ворчание. – Парню нужны крепкие пеленки и покой, а не твои заморские погремушки. Прилетай давай. Мы тебя встретим.
– Встретите?! Сам Сон Юки снизойдет до аэропорта?! – Джи-А мгновенно вернула свой дерзкий тон, вытирая слезы на щеках.
– Если будешь дерзить, соплячка, заставлю бежать от терминала пешком за машиной, – парировал отец, возвращая телефон мне. – Джинву, сверни этот цирк, малому спать пора.
– Жду вас! – успела крикнуть Джи-А, помахав рукой в экран. – Джинву, береги его! Скоро буду!
Экран погас.
В комнате снова воцарилась тишина. Отец аккуратно переложил посапывающего Алекса обратно в колыбель, укрыл его фланелевым пледом и подоткнул края. Малыш сладко вздохнул, сжав кулачки у самого подбородка, и окончательно провалился в глубокий сон.
Юки подошел к двери, но на пороге остановился.
Первые лучи восходящего солнца уже пробивались сквозь сосновые ветви за окном, окрашивая комнату в мягкие золотистые тона. Свет падал на его резкий профиль, очерчивая линию челюсти и взъерошенные смоляные волосы.
– Джинву.
– Да, отец? – я поднял на него глаза.
Юки достал из кармана штанов пачку сигарет, выудил одну и покрутил в пальцах, не зажигая.
– В субботу открываются синие врата в предгорьях Инчхона. Ранг S. Ассоциация нервничает, японцы стягивают разведку. Го Гун Хи просил меня приглядеть за рейдом.
Мое сердце на мгновение пропустило удар. Ранг S. Прежде я бы рванул туда в одиночку, чтобы покрасоваться перед камерами, доказать свое превосходство и собрать новую жатву душ для своей темной армии.
– Мне пойти с тобой? – спокойно спросил я, внутренне готовый к любому ответу.
Отец повернулся ко мне вполоборота. Его небесно-голубые глаза встретились с моими серыми.
– Нет, – твердо сказал он. – С вратами я разберусь сам. Мне хватит двадцати минут. Ты останешься здесь.
Он указал подбородком на люльку, в которой спал маленький Алекс.
– Ты старший брат, Джинву. Твоя главная битва теперь не в разломах. Твоя задача — сделать так, чтобы в этот дом никогда не проникла грязь извне. Ты должен встретить Джи-А. И ты должен защитить этого сорванца. Ты понял меня?
Я посмотрел на безмятежно спящего брата. Потом — на отца. На человека, который сокрушил мою иллюзию величия, выбил из меня дурь, но подарил мне нечто несравнимо большее: право быть частью семьи, право любить и быть защитником не ради славы, а ради тех, кто мне дорог.
– Понял, – ответил я. В этом простом слове звенела непоколебимая, несокрушимая уверенность истинного правителя, обрететшего свою настоящую силу. – Дом будет в безопасности. Клянусь.
Юки коротко усмехнулся. В этой усмешке не было яда — лишь спокойное, безоговорочное доверие старшего воина к младшему.
– Знаю, что будет, – бросил он через плечо, выходя в коридор. – Иди персики помой, балбес. Солнце встало. Пора завтракать.
– Сейчас иду, – тихо рассмеялся я.
Я подошел к колыбели, на секунду коснулся теплого лобика маленького Алекса. Ребенок во сне улыбнулся, и крошечная, совершенно безобидная синяя искорка пробежала по его пальчикам, растворившись в воздухе.
За окном просыпался новый день. Тени лежали у моих ног смирными, преданными псами. А впереди была жизнь — простая, сложная, полная забот, но настоящая. Жизнь человека, у которого наконец-то появился свой нерушимый дом.