Отец
Живая кровь
Прошел ровно год с того дня, как рухнул мой фальшивый небесный трон.
Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых начинался не с ощущения божественного всемогущества, а с боли в мышцах, запаха сырой земли, хриплого дыхания и тяжелого физического труда. Целый год ушел на то, чтобы вытравить из вен ядовитую спесь, которую я когда-то по глупости принял за величие.
Я стоял у панорамного окна на верхнем этаже штаб-квартиры Ассоциации охотников. Внизу бурлил Сеул. Солнечные лучи золотили стекло и бетон, по проспектам текли нескончаемые ручьи машин, а по тротуарам шли тысячи людей — хрупких, уязвимых, смертных. Но теперь я больше не смотрел на них сверху вниз. Я больше не видел под ногами серый, безликий мусор. Я видел тех, кого поклялся защищать в тот самый миг, когда впервые переступил порог двойного подземелья много лет назад.
За моей спиной раздался негромкий стук полированной трости о паркет.
– Любуешься видом, Джинву?
Я обернулся. Председатель Го Гун Хи стоял возле своего массивного дубового стола. Время не пощадило его — морщин на благородном лице прибавилось, а седина стала совсем прозрачной, но в теплых, проницательных глазах светилась глубокая, отеческая гордость.
– Напоминаю себе, ради чего все это, – негромко ответил я, коротко и с искренним уважением склонив голову.
Старик подошел ближе, мягко опустил ладонь мне на плечо и протянул тонкий пластиковый прямоугольник темно-синего цвета с золотым тиснением. Моя лицензия охотника. Документ, который был отозван и заморожен в ту самую ночь, когда мраморный зал утонул в крови и искрах небесной молнии.
– Ты заслужил ее обратно, мальчик мой, – улыбнулся председатель, и в его голосе прозвучало неподдельное облегчение. – За этот год ты не пропустил ни одного вызова. Ты спускался во врата ранга D и C в составе обычных рейдовых групп, прикрывал новичков своим телом, когда они совершали ошибки, вытаскивал раненых на собственной спине, не требуя ни наград, ни славы, ни денег. Люди снова верят тебе, Джинву. Пресса молчит, потому что дела говорят громче любых оправданий. Общество снова видит в тебе героя. Но главное... – старик тепло сжал мое плечо, – ты наконец-то стал самим собой. Тем мальчиком с чистым сердцем, которого не смогла сломать тьма.
Я принял карту. Пальцы сжали гладкий пластик. В груди разлилось тихое, спокойное тепло.
– Спасибо, господин председатель, – тихо произнес я. – Без того урока я бы просто уничтожил этот мир.
– Поблагодари своего отца, – усмехнулся Го Гун Хи, возвращаясь к столу. – Только у Сон Юки хватило духа выбить дурь из бога, не разрушив человека. Передай ему поклон, когда вернешься домой.
***
Выйдя из здания Ассоциации, я свернул в тихий переулок, скрытый от глаз прохожих.
Воздух дрогнул. Печать, наложенная отцом, не исчезла бесследно — Юки ослабил ее лишь полгода назад, когда убедился, что я снова научился чувствовать чужую боль. Лазурный замок вокруг моего мана-ядра растворился, оставив на энергетических каналах лишь легкие, почти незаметные метки. Я снова был Теневым Монархом. Моя безграничная армия мертвецов вновь ждала любого моего приказа в глубинах вечной тьмы.
Но кое-что изменилось навсегда.
– Игрис. Беру, – мысленно позвал я.
Тени под моими ногами закипели, разливаясь смолянистой жижей. Из черного провала плавно поднялся благородный рыцарь в алом плюмаже, а следом за ним материализовался чудовищный силуэт короля муравьев. Прежде гордые, свирепые, несокрушимые создания, внушавшие первобытный ужас целым армиям пробужденных.
И все же стоило им появиться на свет, как пространство вокруг наполнилось нервной, прерывистой дрожью.
Они не смотрели на меня. Их пустые глазницы и фасеточные глаза судорожно сканировали горизонт в южном направлении — туда, где на окраине города стоял старый деревянный дом.
Беру, этот ненасытный монстр, способный разорвать на части сотни охотников высшего ранга, буквально прижался к земле, втянув когти и мелко подрагивая черным хитином. Его мандибулы едва слышно клацали, а темная аура сворачивалась внутрь, словно пытаясь сделать хозяина невидимым. Игрис стоял на одном колене, сжимая рукоять меча, но его широкие плечи были напряжены так сильно, что призрачные сочленения доспехов издавали глухой скрежет.
Они боялись. До колик, до безумия, до оцепенения.
Моя армия мертвецов, не ведавшая страха перед богами и монархами, впадала в панику от одного лишь упоминания Сон Юки. Они слишком хорошо помнили тот ослепительный, беззвучный щелчок пальцев, который стер в пыль их бессмертную плоть в банкетном зале. Они знали: отец не просто умел ранить тень. Он мог уничтожить саму концепцию их загробного существования, выжечь бездну первобытной молнией дотла, не оставив даже воспоминания.
– Успокойтесь, – негромко бросил я, пряча руки в карманы куртки. – Он дома. И сегодня у него хорошее настроение.
Беру издал тихий, виноватый щелчок, словно извиняясь за свою слабость, и растворился в моей тени вместе с Игрисом. Я лишь покачал головой. Я не винил их. Я и сам помнил каждую секунду того дня, и эта память служила лучшим предохранителем от любой зарождающейся гордыни.
Я очень хорошо усвоил этот урок. Отец не ломал мне крылья — он срезал гнилые перья, чтобы я не разбился о собственную слепоту.
***
По пути к окраине я на секунду достал телефон, чтобы проверить время, и мой взгляд случайно скользнул по списку заблокированных контактов.
Ча Хэ Ин.
Ее имя было погребено под сотнями фильтров и запретов. Я отрезал ее от своей жизни полностью, вычеркнув так же беспощадно, как когда-то отец вышвырнул ее с праздника жизни.
Она так ничего и не поняла.
За минувший год ее желчь, ярость и яд ни на секунду не утихли. Находясь в закрытой частной клинике где-то в предгорьях Швейцарии, она продолжала строчить проклятия через подставные аккаунты, нанимала адвокатов, пыталась продать желтой прессе грязные выдумки обо мне и отце — пока Ассоциация жестко не пригрозила перекрыть финансирование ее пожизненного ухода. Хэ Ин искренне считала себя невинной жертвой. Она упивалась своей ненавистью, обвиняя весь белый свет в том, что ее смазливое личико превратилось в оплавленную маску из рубцов и шрамов, а язык был вырван с корнем.
Она так и не осознала суть того урока, который преподал нам Юки.
А ведь отец тогда, в той полутемной больничной палате, обронил одну фразу. Он сказал, что если бы эта девка нашла в себе хоть каплю смирения, если бы раскаялась в своей гнили и осознала, сколько зла причинила своими речами, он сам бы нашел способ исцелить ее. В конце концов, у меня была Священная Вода Жизни, способная исцелять неизлечимое, а у отца были связи с древними целителями и уникальные эликсиры, растворяющие последствия магии молнии.
Ее можно было спасти. Ее лицо можно было восстановить, ее голос мог зазвучать снова.
Но для этого нужно было признать свою вину. Нужно было перестать смотреть на людей как на мусор.
Хэ Ин предпочла захлебнуться собственным ядом. Ее гордость оказалась сильнее разума. И теперь она была обречена доживать свои дни изувеченным, немым призраком прошлого, в одиночестве глядя в зеркало на чудовище, которое всегда жило внутри нее, а теперь просто проступило наружу.
Я убрал телефон в карман. Никакой жалости в груди не шевельнулось. Лишь холодная, спокойная констатация факта: каждый сам выбирает свою судьбу.
***
Дорога вывела меня к знакомой сосновой роще.
Старый двухэтажный дом встретил меня запахом печного дыма, хвои и сладковатым ароматом зрелых персиков. Но стоило мне подойти к деревянному крыльцу, как к этим привычным запахам примешался еще один — совершенно новый, непривычный для нашего сурового мужского жилища.
Запах детской присыпки, теплого кипяченого молока и свежести.
Я толкнул дверь и вошел в прихожую, аккуратно сняв ботинки.
В гостиной было тихо. Окна были приоткрыты, пропуская прохладный вечерний ветерок, колыхавший легкие занавески. Возле подоконника, прислонившись широким плечом к раме, стоял Сон Юки. Мой отец. Рост в сто девяносто пять сантиметров, широкие плечи, тугие жгуты мышц под свободной черной футболкой. Его черные взъерошенные волосы слегка растрепались, в ушах поблескивал серебряный пирсинг, а витиеватые татуировки грозовых драконов спускались по шее к фарфорово-белой коже предплечий.
В зубах у него была зажата незажженная сигарета — отец даже не пытался чиркнуть зажигалкой, боясь испортить воздух в комнате.
Потому что на его мощных, покрытых шрамами руках, бережно прижатый к широкой груди, спал младенец.
Ему была всего одна неделя.
– Пришел? – полушепотом, не оборачиваясь, спросил Юки. Его глубокий, рокочущий голос сейчас звучал непривычно мягко, словно он боялся спугнуть тишину.
– Пришел, – так же тихо ответил я, подходя ближе. – Председатель вернул лицензию. Просил передать поклон.
– Старый лис, – едва заметно усмехнулся отец уголком губ, но в его небесно-голубых глазах промелькнула искра удовлетворения. – Значит, не зря я тратил на тебя березовые дрова.
Я не сдержал легкой улыбки и перевел взгляд на маленький сверток в мягком хлопковом одеяльце.
Сон Алекс.
Мой младший единоутробный брат. Человек, чье появление в нашей семье стало для меня полнейшей неожиданностью семь дней назад.
История его рождения была до смешного в духе Юки. Месяцев девять назад, во время одной из своих редких поездок на южное побережье, отец провел бурную ночь с какой-то заезжей иностранкой — моделью или начинающей охотницей, я так и не понял. Девушка забеременела. Но когда она поняла, от кого носит ребенка, и попыталась превратить это в рычаг давления, Юки поступил предельно хладнокровно. Он не терпел лжи, ненавидел манипуляции и презирал тех, кто торговал плотью и кровью.
Отец выплатил ей колоссальную сумму — сумму, которой с лихвой хватило бы на безбедную жизнь в любой точке планеты трем поколениям ее семьи. Взамен женщина без колебаний подписала все мыслимые документы об отказе от родительских прав, поклялась никогда не приближаться к Корее и растворилась в тумане, словно ее никогда и не существовало. Ей нужны были только деньги. А Юки нужен был сын.
И теперь этот крошечный комочек жизни посапывал на руках сильнейшего охотника страны.
Малыш был удивительно похож на отца. Даже сейчас, спустя всего неделю после рождения, на его маленькой круглой головке уже пробивались короткие, взъерошенные смоляно-черные волосики. Кожа была поразительно светлой, почти прозрачной, фарфоровой — точно как у Юки.
В этот момент ребенок зашевелился. Крошечные пальчики, выглянувшие из пеленки, сжались в кулачки, он смешно сморщил крохотный носик и приоткрыл глазки.
Я затаил дыхание.
Его глаза были абсолютно такими же, как у отца. Небесно-голубые, чистые, пронзительные, цвета предгрозового весеннего неба, лишенные малейшей мути. Маленький Алекс сфокусировал взгляд на склонившемся надо мной лице и издал тихий, булькающий звук, похожий на вздох.
– На, держи, – негромко произнес Юки, осторожно перекладывая сверток мне на руки. – У меня рука затекла. И вообще, ты старший брат или кто? Учись обращаться с тяжелой артиллерией.
Я замер, боясь шелохнуться.
Мои руки — руки Теневого Монарха, повелевавшие легионами мертвых воинов, убивавшие древних тварей и сотрясавшие твердь земную, — сейчас мелко дрожали от неловкости и благоговейного страха. Алекс казался невесомым. Хрупким, как хрустальный бокал. Одно неловкое движение — и сломается.
– Держи голову, дубина, – вполголоса подсказал отец, хотя в его тоне не было злости. Он аккуратно поправил мой локоть, поддерживая затылок младенца своей широкой, мозолистой ладонью. – Вот так. Не сжимай, он не монстр из ранга S. Не укусит.
Малыш в моих руках завозился, устраиваясь поудобнее, и вдруг уцепился крохотными пальчиками за мой палец. Хватка для новорожденного была на диво крепкой.
Внутри моей груди что-то дрогнуло.
Это не было магией. Это не было связью душ или властью монарха. Это было чистое, теплое, первобытное человеческое чувство, которое я едва не потерял навсегда в погоне за иллюзорным божеством. Живая кровь. Семья.
– Красивый, – хрипло произнес я, боясь повысить голос. – На тебя похож. Вылитый ты, отец.
– Еще бы он был похож на соседа, – хмыкнул Юки, доставая из кармана чистый носовой платок и вытирая каплю молока с подбородка младшего сына. – Чертов сорванец. Вчера орал так, что на кухне лампочка лопнула. Мана у него гуляет будь здоров. Молния в крови сидит, как пить дать. Придется повозиться, пока научу его контролировать искры, чтобы дом к чертям не спалил.
– Мы справимся, – твердо сказал я, глядя в ясные голубые глазки Алекса.
Юки бросил на меня долгий, внимательный взгляд. Вынул изо рта сигарету, так и не закурив, и выбросил ее в мусорное ведро у двери.
– Мы? – переспросил он, приподняв бровь с серебряным кольцом.
– Мы, – повторил я, поднимая на него глаза. – Джи-А вернется на каникулы через месяц. Она с ума сойдет от радости, когда увидит его. А я... я никуда не уйду, отец. Больше нет. Я помогу его вырастить. Настоящим человеком. Не чудовищем.
Юки молчал несколько секунд. В гостиной слышалось лишь мерное, сопящее дыхание младенца да шелест сосен за окном. Затем отец сделал шаг вперед и тяжелой, теплой ладонью сжал мое плечо.
В этом простом жесте больше не было угрозы. Не было карающей силы шторма. Было лишь молчаливое, выстраданное доверие отца, который вернул своего сына с края бездны.
– Ладно, монарх, – негромко произнес он, и в уголках его небесно-голубых глаз залегли мягкие морщинки. – Иди на кухню, там смесь подогревается. Только не тряси бутылочку слишком сильно, балбес. А потом персиков нарежь. Я с утра ничего не ел.
– Сейчас сделаю, – улыбнулся я.
Алекс на моих руках тихо зевнул, зажмурился и снова уснул, уткнувшись носиком в ткань моей простой хлопковой куртки.
За окном сгущались синие сумерки. Где-то далеко сиял неоновыми огнями огромный город, подземелья копили ману, мир продолжал вращаться по своим непостижимым законам. Но здесь, в этом старом деревянном доме, пахнущем хвоей, молоком и персиками, я наконец-то обрел то, что не могла дать мне ни одна армия теней во вселенной.
Я был дома. Я был человеком. И у меня было то, ради чего стоило жить и сражаться.