Падение монарха
Пепел прошлого и живое пламя
Шесть лет назад я был уверен, что знаю о вечности всё.
Для Теневого Монарха время всегда представлялось бесконечной, монохромной пустыней, где ничто не рождается и ничто не умирает окончательно. Я стоял на вершине мироздания, закованный в доспехи из непроницаемого мрака, и считал абсолютное одиночество неизбежной платой за божественную мощь.
Сегодня тяжесть вечности сжалась до размеров тонкого, безупречно гладкого ободка из чистого золота на безымянном пальце моей правой руки.
Я опустил взгляд на кольцо, в полированной поверхности которого мягко преломлялись полуденные солнечные лучи. Металл хранил едва ощутимую вибрацию — драконье пламя и могильный холод сплелись в нем воедино, став нерушимой печатью союза, связавшего две сильнейшие сущности этого мира.
За прошедшие шесть лет Алекс изменился. Если в восемнадцать он был диким, неудержимым штормом, то теперь окончательно вошел в пору своего абсолютного расцвета. Достигнув физического пика, сын Акнологии перешагнул порог бессмертия — древняя кровь Громового Дракона вытеснила из его жил последние крохи человеческой бренности. Он стал еще выше, вытянувшись до ста девяноста пяти сантиметров, его плечи раздались вширь, а тело обрело ту совершенную, хищную грацию, от одного взгляда на которую у смертных охотников перехватывало дыхание.
Светлые взъерошенные волосы трепал легкий теплый ветер. В правом ухе всё так же негромко позвякивали черные серьги, а сложная вязь татуировок на его шее и предплечьях теперь пульсировала глубоким, золотисто-лазурным светом. Алекс был великолепен. Опасный, гипнотический, первобытный хищник, рядом с которым само пространство дрожало от сдерживаемой мощи.
И этот хищник шел в паре шагов впереди меня, небрежно напевая под нос какую-то легкомысленную мелодию из плейлиста и бережно сжимая в своих широких, покрытых шрамами ладонях крошечные ручки наших сыновей.
– Папа, смотри, там фонтан! – звонкий, требовательный голос Юкио заставил меня невольно улыбнуться.
– Вижу, бунтарь, – низкий, бархатный смех Алекса отозвался в моей груди сладкой дрожью. Он слегка притормозил, удерживая мальчишку от попытки сигануть прямо в каменную чашу с водой. – Только попробуй промочить кроссовки, и я заставлю тебя сушить их собственной молнией.
– А Сухо не будет сушить? – тут же насупился Юки.
– Сухо не прыгает в воду в одежде, – невозмутимо отозвался второй голос, поразительно спокойный и рассудительный для четырехлетнего ребенка.
Наши сыновья-близнецы были воплощением двух начал, породивших их на свет.
Сон Сухо рос моей точной копией. Те же смоляные черные волосы, те же внимательные, глубокие серые глаза цвета грозового неба и врожденная, царственная сдержанность. Он всегда просчитывал свои шаги наперед, наблюдал за миром с тихим любопытством и уже сейчас неосознанно подчинял тени вокруг себя, заставляя их услужливо скользить за ним по пятам.
Сон Юкио, которого мы дома звали просто Юки, унаследовал всю буйную, искрящуюся породу своего второго отца. Черные растрепанные вихры обрамляли бледное лицо с фарфоровой кожей, на котором сияли огромные, небесно-голубые глаза Алекса. Этот четырехлетний бесенок не признавал никаких правил. Он обожал громкую музыку, танцевал прямо посреди гостиной, стоило Алексу включить колонку, и регулярно испытывал на прочность терпение моих теневых маршалов, заставляя Бериона катать себя на плечах по всему дому.
– Па-па… – раздалось тихое сонное бормотание прямо у моего уха.
Я перевел взгляд на драгоценную ношу, которую нес на руках.
Сон Миджун. Наша двухлетняя принцесса, наша младшая дочь.
Она родилась настоящим чудом, вобравшим в себя черты нас обоих самым причудливым образом. Ее мягкие детские кудри были золотисто-светлыми, точь-в-точь как у Алекса, но прямо у левого виска пробивалась густая, чернильно-черная прядь. А когда девочка приоткрыла сонные глазки, посмотрев на меня сквозь пушистые ресницы, моё сердце в очередной раз сжалось от нежности. Гетерохромия. Один ее глаз был моим — серым, холодным, бездонным, как предрассветный туман, а второй — искрился чистейшей драконьей лазурью Алекса.
Она прижалась теплым лобиком к изгибу моей шеи, крошечными пальчиками ухватившись за ворот моей черной рубашки, и сладко зевнула, обдав мою кожу запахом теплого молока и персиков.
Я сам выносил и родил этих детей.
Для человеческого разума это звучало бы как безумие, но в мире божественных сущностей законы смертных не имели силы. Мое тело, сосуд Теневого Монарха, не знало физических ограничений плоти — в нем циркулировала абсолютная мана созидания и смерти. А семя истинного дракона обладало первородной жизненной силой, способной прорасти сквозь любую грань бытия.
Алекс однажды сказал мне чистую, не знающую жалости правду, когда мы только узнали о первой беременности. Мы сидели на террасе нашего загородного дома, он курил, глядя на закат, а его тяжелая, горячая ладонь покоилась на моем животе, где только-только зарождалась искра Сухо и Юки.
– Ты ведь понимаешь, Джин, что никогда не смог бы иметь семью с той женщиной? – произнес он тогда, пуская тонкую струйку дыма в сумеречный воздух. – Человеческая матка просто сгорела бы дотла в первые же недели. Концентрированная мана Монарха разорвала бы ее изнутри. Твой ребенок устроил бы в ее чреве смертельный поединок за право появиться на свет, и она бы рассыпалась пеплом.
Он был абсолютно прав. Но дело было даже не в физиологии.
Ча Хэ Ин никогда бы не согласилась на детей. Ни за что на свете. Для нее охота, статус сильнейшей мечницы Кореи, безупречная спортивная фигура и вычищенный до блеска публичный имидж всегда стояли на первом месте. Она дрожала над каждым процентом своего охотничьего рейтинга. Мысль о том, чтобы испортить тело беременностью, выпасть из медийного поля на год, превратиться из непогрешимой героини в уставшую мать — для Хэ Ин это стало бы сущим кошмаром. Наш союз с ней изначально был мертворожденным, слепленным из ожиданий общества и взаимной иллюзии.
Алекс же оказался тем, о ком я даже не смел мечтать.
Он был невероятным мужем. Страстным, ненасытным в постели, грубым до исступления, когда драконья природа требовала подчинения, и пугающе, до щемящей боли чутким во всем остальном. Он стал опорой, о которую я наконец смог опереться, сбросив многовековую броню.
А отцом он стал просто феноменальным. Этот грозный повелитель грозы, способный одним щелчком пальцев испепелить целый рейд монстров высшего ранга, часами терпеливо учил Сухо основам фехтования, возился на полу с Юкио, собирая сложнейшие конструкторы, и баюкал на своей широкой татуированной груди крошечную Миджун, напевая ей на русском языке старые колыбельные, которым его учила мать.
Наш дом превратился в оазис шумного, дикого, первозданного хаоса.
Там жили не только трое неугомонных детей, унаследовавших взрывоопасную смесь теневой и грозовой магии. Там царствовал огромный серый мейн-кун по кличке Бегемот, который с важным видом спал исключительно на спинках диванов; носился белоснежный померанский шпиц, лающий на каждую появляющуюся из углов тень, и жил пушистый декоративный кролик, подаренный Миджун на ее первый день рождения, которого вся теневая армия охраняла пуще императорских регалий.
Жизнь с Алексом была бесконечным вихрем. Постоянный шум, смех, детские крики, запах свежей выпечки по утрам, грохот тяжелого рока из его мастерской, где он рисовал огромные холсты, разбросанные по коврам игрушки и внезапные, яростные вспышки страсти прямо на кухонном столе, когда дети засыпали.
Я любил этот хаос каждой фиброй своей бессмертной души. Я дышал им.
– Эй, Монарх, ты чего там отстал? – Алекс обернулся через плечо, прищурив лазурные глаза.
На его губах играла та самая, сводящая с ума дерзкая полуулыбка