← Назад к обзору

Пд

Резонанс пустоты

Коридоры телецентра «Останкино» в три часа ночи напоминали декорации к фильму о постапокалипсисе: длинные, залитые мертвенно-бледным светом люминесцентных ламп, они гулко отзывались на каждый шаг. Дима шел чуть впереди, его походка была обманчиво расслабленной, но плечи оставались напряженными. Пелагея следовала за ним, чувствуя, как внутри всё еще пульсирует отголосок недавнего шторма. Каждый шаг отзывался легкой сладостной ломотой в бедрах, напоминая о том, что произошло за закрытой дверью гримерки.

Они миновали пост охраны. Пожилой вахтер, привыкший к капризам звезд, лишь мельком взглянул на них поверх очков, зафиксировав в журнале время ухода. Для него они были просто Биланом и Пелагеей, уставшими после многочасовых съемок. Он не видел того, что видел Дима, когда оборачивался — припухшие, зацелованные губы Поли и тот особенный, затуманенный блеск в её глазах, который невозможно было скрыть никаким гримом.

На улице их встретил прохладный ночной воздух Москвы, пахнущий озоном и мокрым асфальтом. Машины ждали у входа.

– Довезешь её? – Дима обратился к водителю Пелагеи, хотя вопрос был формальностью. Он подошел к ней почти вплотную, так, что их тени на асфальте слились в одну. – Позвони, как будешь дома. Обязательно.

– Дима, уже почти утро, – она слабо улыбнулась, кутаясь в легкое пальто, которое теперь казалось слишком тонким. – Тебе самому нужно поспать. Завтра же снова здесь быть.

– Поля, – он понизил голос до едва уловимого шепота, наклоняясь к самому её уху, – после того, как ты кричала моё имя... ты думаешь, я смогу просто уснуть?

Она вспыхнула, чувствуя, как жар снова разливается по телу.

– Тише ты, – она воровато оглянулась на водителей. – Езжай уже.

Дима дождался, пока её машина скроется за поворотом, и только тогда сел в свой автомобиль. В салоне пахло кожей и тишиной, которая после недавнего безумия казалась оглушительной. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Перед внутренним взором тут же возникла картина: Поля на столе, её запрокинутая голова, золотистые волосы, рассыпавшиеся среди бумаг, и тот момент, когда она содрогнулась в мощном фонтане наслаждения, оглашая комнату криком, который он до сих пор чувствовал кожей.

Это было не просто физическое влечение. Это был выход той колоссальной энергии, которую они копили годами, сидя в красных креслах, обмениваясь взглядами, которые камеры ловили, но не могли расшифровать.

Приехав домой, Дима не раздеваясь прошел на кухню и налил себе стакан ледяной воды. Руки до сих пор немного подрагивали. Телефон на столе завибрировал.

«Я дома. Всё хорошо. Не могу перестать думать о том, что мы натворили. Спокойной ночи, Дим».

Он перечитал сообщение трижды. «Натворили». Слово несло в себе оттенок вины, но Дима знал — она не жалеет. Он быстро набрал ответ:

«Мы не натворили, мы наконец-то позволили этому случиться. Спи. Увидимся в кадре».

Следующий день начался слишком быстро. Павильоны «Голоса» жили своей суматошной жизнью: беготня ассистентов, крики режиссера, бесконечные поправки по свету. Дима сидел в своем кресле, грим скрывал следы бессонной ночи, но внутри него всё пело.

Когда в зал вошла Пелагея, время для него на мгновение остановилось. Она была в ослепительно белом платье, строгая и элегантная, с безупречной укладкой. Никто бы и не подумал, что всего несколько часов назад эта женщина, теряя рассудок, кусала его плечи и выгибалась под ним в экстазе.

– Привет, коллеги! – звонко произнесла она, проходя к своему месту.

Она скользнула взглядом по Градскому, по Агутину и, наконец, задержалась на Диме. В этом взгляде, длившемся не более секунды, промелькнуло всё: и гримерка, и диван, и то самое «Люблю», которое она выдохнула ему в губы.

– Выглядишь шикарно, Поля, – заметил Леонид, поправляя микрофон. – Свежая такая, будто и не сидели до рассвета.

– Секрет фирмы, Лёня, – она кокетливо рассмеялась, занимая свое кресло.

Дима почувствовал, как в груди разливается теплая волна. Он наклонился к ней, делая вид, что поправляет манжет рубашки.

– Секрет фирмы, значит? – негромко спросил он, когда Градский отвлекся на разговор с редактором.

– А ты хотел, чтобы я рассказала правду? – она не смотрела на него, глядя прямо перед собой, но он видел, как порозовели её ушки. – Дима, веди себя прилично. На нас смотрят.

– Пусть смотрят, – он усмехнулся. – Ты сегодня особенно громко смеешься. Компенсируешь ночные стоны?

Пелагея резко повернулась к нему, её глаза гневно и одновременно испуганно сверкнули.

– Билан, ты невыносим! Еще одно слово, и я...

– И что? – он подался вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. – Снова укусишь меня?

Она задохнулась от его наглости, но не успела ответить — режиссер скомандовал начало мотора. Свет в студии изменился, музыкальная заставка ударила по ушам, и они снова превратились в профессионалов.

Но профессионализм давался с трудом. Каждый раз, когда Пелагея эмоционально реагировала на выступление участника, вскидывая руки или смеясь, Дима видел не наставницу, а ту неистовую женщину из гримерки. Её голос, такой чистый и сильный, теперь вызывал у него совершенно определенные ассоциации. Он помнил, как этот голос срывался на хрип, как он дрожал от удовольствия.

В перерыве, когда массовка потянулась к выходу, а гримеры набросились на наставников с пуховками и кистями, Дима улучил момент.

– Поля, нам нужно поговорить нормально. Без камер.

– О чем, Дима? – она пыталась уклониться от его взгляда, пока гример поправляла ей помаду. – Всё сказано.

– Ничего не сказано. То, что произошло... это не разовая акция. Ты же понимаешь?

Она замерла. Гримерша, почуяв неладное, быстро ретировалась.

– Я не знаю, Дима, – она наконец посмотрела на него, и в её глазах он увидел смятение. – Это слишком сложно. Мы разрушим всё, что строили годами. Нашу дружбу, этот проект...

– Дружбу? – он горько усмехнулся. – Поля, друзья не трахаются до потери сознания на рабочих столах. Друзья не кончают фонтаном, выкрикивая чужие имена так, что стены дрожат. Мы перешли эту черту. И назад дороги нет.

Она закусила губу, оглядываясь по сторонам.

– Не здесь. Пожалуйста.

– Вечером у меня? – он не спрашивал, он утверждал.

– Хорошо, – едва слышно ответила она.

Оставшаяся часть съемок прошла как в тумане. Дима машинально давал комментарии, жал кнопки, спорил с коллегами, но все его мысли были сосредоточены на предстоящем вечере. Он кожей чувствовал её присутствие в соседнем кресле. Иногда их руки случайно соприкасались на подлокотниках, и этот контакт был подобен удару тока.

Когда последние аккорды финальной песни затихли и свет в студии начал гаснуть, Дима подошел к ней.

– Я буду ждать.

– Я приеду, – она кивнула, собирая свои вещи.

Два часа спустя звонок в его дверь разрезал тишину квартиры. Дима открыл сразу, будто стоял у порога всё это время. Пелагея вошла, не снимая плаща, и сразу оказалась в его объятиях.

– Боже, я думала, этот день никогда не закончится, – прошептала она, вжимаясь в него.

Дима не стал ничего отвечать. Он просто подхватил её на руки и понес в спальню. Здесь, в мягком свете торшеров, всё было по-другому. Не было спешки, не было страха быть услышанными, не было жестких поверхностей офисной мебели.

Он опустил её на кровать, медленно расстегивая пуговицы её плаща.

– Сегодня, – он посмотрел ей прямо в глаза, – я хочу, чтобы ты была еще громче.

– Дима... – начала она, но он закрыл ей рот долгим, глубоким поцелуем.

Его руки двигались уверенно, освобождая её от одежды. Каждый участок её кожи, открывающийся его взору, вызывал у него благоговейный трепет. Она была совершенна.

– Ты обещал... медленно, – напомнила она, когда он начал ласкать её грудь, дразня соски языком.

– Обещал, – он приник к её шее, оставляя едва заметный след. – Но я не обещал, что у меня хватит терпения.

Он спустился ниже, целуя её живот, заставляя её мышцы непроизвольно сокращаться. Когда его губы коснулись её центра, Пелагея вскрикнула, вцепляясь пальцами в покрывало.

– Вот так, – прошептал он, не отрываясь. – Не сдерживайся.

Он ласкал её долго и методично, доводя до состояния, когда она начала метаться по кровати, умоляя его войти. Её тело снова стало послушным инструментом в его руках, откликаясь на каждое прикосновение.

Когда он наконец вошел в неё, оба издали одновременный стон облегчения. Это было как возвращение домой. Дима двигался глубоко и мощно, чувствуя, как она обхватывает его ногами, притягивая еще ближе.

– Дима, о боже, – она больше не шептала. Её голос крепчал, становясь тем самым резонансом, который сводил его с ума.

Он чувствовал, как внутри неё снова нарастает напряжение. Это было похоже на приближающийся шторм.

– Смотри на меня, Поля! – он перехватил её руки, прижимая их к подушке над головой.

Она открыла глаза, и он увидел в них отражение собственной страсти. В этот момент не было ни Дилагеи, ни шоу, ни Москвы. Были только два человека, нашедшие друг друга в хаосе жизни.

– Да... да! – закричала она, когда он резко сменил ритм, нанося прицельные удары.

Её оргазм был подобен взрыву сверхновой. Она выгнулась, её тело натянулось, как струна, и мощный поток влаги снова окатил их обоих. Она кричала, не заботясь о соседях, о тишине ночи, о приличиях. Это был крик абсолютной свободы.

Дима последовал за ней через мгновение, изливаясь в неё с такой силой, что в глазах потемнело. Он упал на неё, тяжело дыша, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, пытаясь вырваться из грудной клетки.

Тишина, наступившая после, была другой — она была наполненной.

– Ты сумасшедший, Билан, – прошептала Пелагея спустя вечность, перебирая его влажные волосы.

– Мы оба сумасшедшие, – он приподнялся на локтях, целуя её в кончик носа. – И знаешь что? Мне это чертовски нравится.

Она улыбнулась, притягивая его для нового поцелуя.

– Завтра на съемках я буду на тебя кричать, – пообещала она. – Для равновесия.

– Кричи, – он усмехнулся, укладываясь рядом и притягивая её к своему боку. – Я-то буду знать, как ты кричишь на самом деле.

Они заснули под утро, сплетясь в единый кокон из простыней и общих тайн. А за окном начинался новый день, в котором им снова предстояло играть свои роли, храня внутри этот пылающий резонанс, который невозможно было заглушить ничем.