← Назад к обзору

Пд

Эхо несказанного

Влажный, шлепающий звук его пальцев внутри нее стал единственным ритмом, который имел значение. Дима не отрывал взгляда от ее лица, ловя каждое изменение мимики, каждый судорожный вдох. Поля была на пределе, ее тело вибрировало, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

– Еще... Дима, пожалуйста, – прохрипела она, теряя остатки самообладания.

Он не заставил себя ждать. Его пальцы двигались с безжалостной скоростью, высекая искры наслаждения из самого ее естества. Пелагея снова выгнулась, ее спина оторвалась от столешницы, а пальцы ног судорожно сжались. Она больше не пыталась сдерживаться. Ее крик, высокий и чистый, вновь заполнил пространство гримерки, отражаясь от зеркал и стен.

В этот момент она снова взорвалась. Мощная волна оргазма накрыла ее с головой, заставляя мышцы сокращаться в неконтролируемом ритме. Дима чувствовал, как ее нутро буквально выталкивает его пальцы, как новая порция влаги заливает его ладонь. Она дрожала так сильно, что ему пришлось придержать ее за бедра, чтобы она не соскользнула со стола.

Когда последние конвульсии утихли, в комнате воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их тяжелым, рваным дыханием. Дима медленно вывел пальцы, чувствуя, как они скользят по ее нежной, разгоряченной коже. Он поднялся с колен, его ноги немного подкашивались от пережитого напряжения.

Пелагея лежала неподвижно, глядя в потолок остекленевшими глазами. Ее грудь часто вздымалась, а на щеках горел яркий лихорадочный румянец. Дима взял со столика бумажные полотенца и начал осторожно вытирать ее бедра, стараясь не нарушить ту хрупкую негу, в которой она сейчас пребывала.

– Мы сумасшедшие, – наконец произнесла она, голос ее был едва слышным и надтреснутым.

– Мы живые, Поля, – отозвался Дима, отбрасывая использованные салфетки в корзину. – Это большая разница.

Он присел на край стола рядом с ней, притягивая ее к себе и усаживая на свои колени. Пелагея податливо прижалась к нему, спрятав лицо у него на плече. Ее кожа была влажной и пахла им — его парфюмом, его потом, их общим безумием.

– Ты слышал? – спросила она, слегка отстранившись и заглядывая ему в глаза. – Я, кажется, орала на весь павильон.

Дима усмехнулся, убирая прилипшую прядь волос с ее лба.

– Слышал. И, поверь, это было лучшее, что я слышал за весь этот бесконечный съемочный день. Хотя, признаться, я всерьез опасался, что Градский решит зайти поздравить нас с окончанием смены.

Пелагея в ужасе округлила глаза и легонько ударила его кулаком в плечо.

– Не смешно, Билан! Если бы кто-то вошел...

– Но никто не вошел, – он перехватил ее руку, целуя костяшки пальцев. – Дверь была заперта. А то, что они слышали... пускай думают, что мы репетируем новую арию. Очень экспрессивную арию.

Она невольно рассмеялась, и этот смех, искренний и немного истеричный, окончательно разрядил обстановку. Пелагея потянулась к нему, мягко целуя в губы — теперь уже без прежней ярости, но с глубокой, томительной нежностью.

– Нам пора уходить, – прошептала она, нехотя отстраняясь. – Скоро придут уборщики, да и водители заждались.

– Пусть ждут, – Дима прижал ее крепче, не желая отпускать это ощущение единства. – Дай мне еще пять минут. Просто посидеть так.

Они сидели в полумраке гримерки, окруженные хаосом из разбросанных вещей и разлитой косметики. В этом беспорядке была своя странная гармония. Дима чувствовал, как его собственное возбуждение, притупленное недавним финалом, начинает медленно возвращаться, но теперь оно было другим — спокойным, уверенным, почти собственническим.

– Знаешь, – Поля начала рисовать узоры пальцем на его груди, там, где рубашка была расстегнута почти до пояса, – я иногда боюсь этого.

– Чего именно? – он опустил подбородок ей на макушку.

– Того, как сильно меня к тебе тянет. Это ведь неправильно, Дима. Мы коллеги, у нас репутация, у нас... ну, ты сам понимаешь.

– К черту репутацию, – отрезал он. – То, что происходит между нами в этих четырех стенах, касается только нас. Ты видела, как на нас смотрят камеры? Они ищут искру, Поля. Но они даже не подозревают, что здесь полыхает настоящий пожар.

Он взял ее за подбородок, заставляя посмотреть на него. В его глазах отражался свет ламп над зеркалом, и этот взгляд был настолько пронзительным, что у нее перехватило дыхание.

– Я не хочу скрываться вечно, – добавил он тише.

– Но мы должны, – она грустно улыбнулась. – Мир Дилагеи существует только в воображении фанатов и в таких вот закрытых комнатах. Если мы вынесем это наружу, всё изменится. Магия исчезнет, останется только грязь в таблоидах.

Дима промолчал, понимая, что она права. Но осознание этой правоты не делало ситуацию легче. Он снова приник к ее губам, на этот раз настойчивее. Его руки скользнули вниз, сжимая ее ягодицы и притягивая ее бедра ближе к своему паху.

– Дима... – предупреждающе произнесла она, но ее тело уже предательски откликалось на его близость.

– Еще один раз, – выдохнул он ей в самые губы. – На этот раз медленно. Я хочу запомнить каждое твое движение, прежде чем мы выйдем к людям.

– Ты невозможен, – выдохнула она, но уже сама начала расстегивать оставшиеся пуговицы на его рубашке.

Он подхватил ее под бедра и перенес на диван, стоящий в углу гримерки. Этот диван видел немало их секретов, но сегодня он должен был стать свидетелем чего-то особенного. Дима уложил ее на мягкие подушки, нависая сверху.

– На этот раз, – он хитро прищурился, – я не буду просить тебя быть тише. Кричи, если хочешь. Пусть все знают, чья ты.

– Билан, ты провокатор, – она обхватила его шею руками, притягивая к себе.

Он вошел в нее плавно, одним долгим движением, заставляя ее глаза закатиться от удовольствия. Это не был тот яростный секс, что случился несколько минут назад. Это был танец — медленный, тягучий, наполненный каждым нюансом их чувств. Дима двигался размеренно, наслаждаясь тем, как она подстраивается под него, как ее дыхание становится все более прерывистым.

Поля действительно больше не сдерживалась. Ее стоны, теперь более глубокие и гортанные, заполняли комнату, смешиваясь со звуками их тел. Она шептала его имя, вплетая в него признания, которые никогда не решилась бы произнести при свете дня.

– Дима, я... – она осеклась, когда он нашел нужный угол, заставляя ее содрогнуться.

– Говори, – потребовал он, ускоряя темп. – Скажи это.

– Люблю... – сорвалось с ее губ вместе с очередным выдохом.

Это слово подействовало на него сильнее любого физического стимула. Дима почувствовал, как внутри него всё сжимается от нежности и страсти одновременно. Он переплел свои пальцы с её, прижимая её руки к подушкам, и начал двигаться быстрее, мощнее, стремясь к тому самому пику, который объединит их снова.

Финал наступил внезапно и ослепительно. Пелагея снова закричала, на этот раз ее голос был полон не только удовольствия, но и какой-то щемящей боли, которая всегда сопутствует большой любви. Она кончала долго, волна за волной, чувствуя, как Дима содрогается над ней, отдавая ей всё свое тепло, всю свою силу.

Когда всё закончилось, они долго лежали в тишине, сплетясь руками и ногами. За дверью послышались шаги и приглушенные голоса — съемочная группа окончательно расходилась.

– Нам пора, – Дима первым нарушил молчание, целуя ее в висок.

– Да, – она вздохнула, неохотно разрывая объятия. – Пора возвращаться в реальность.

Они приводили себя в порядок в молчании, которое не было тягостным. Это было молчание людей, которые знают друг о друге слишком много, чтобы нуждаться в словах. Поля поправила макияж, стараясь скрыть припухлость губ и характерный блеск в глазах. Дима застегнул рубашку и накинул пиджак, снова превращаясь в того самого безупречного артиста, которого знал весь мир.

У самой двери он остановил ее, взяв за руку.

– Поля.

– Что? – она обернулась, уже взявшись за ручку двери.

– То, что ты сказала там... на диване. Это правда?

Она посмотрела на него долгим, серьезным взглядом. В этом взгляде не было ни тени кокетства или игры.

– Ты и сам знаешь ответ, Дима.

Она повернула ключ, и дверь гримерки открылась, впуская внутрь холодный свет коридора и шум большого мира. Они вышли вместе, держась на приличном расстоянии друг от друга, снова становясь просто коллегами, просто наставниками, просто легендами.

Но в воздухе за ними все еще вибрировало эхо ее криков и запах их общей тайны, которую не смогли бы скрыть никакие стены.