Пипец
Цена безупречного фасада
Школьная раздевалка после тренировки по футболу всегда была пропитана запахом пота, дорогого дезодоранта и агрессивной, почти первобытной энергии. Натаниэль старался проскочить мимо этого места как можно быстрее, сжимая в руках лямки старого рюкзака. Он знал, что сегодня «день посвящения», о котором Винни предупреждал его в ту туманную ночь в парке. Нат надеялся, что если он станет совсем прозрачным, если перестанет дышать, то проскользнет мимо беды.
Но удача никогда не была его подругой.
– Эй, рыжий! Куда это мы так торопимся? – Голос Брэда, одного из защитников команды, прозвучал как удар хлыста.
Натаниэль замер, не дойдя трех метров до выхода из крыла спортзала. Сердце заколотилось о ребра, словно пойманная птица. Он медленно обернулся. Перед ним стояли четверо. В центре, скрестив руки на мощной груди, стоял Винни. Его лицо было непроницаемой маской, холодным изваянием из глянцевого журнала. В его глазах не было ни тепла ночных прогулок, ни нежности тайных поцелуев. Только скука и ледяное превосходство.
– Я... я просто шел домой, – прошептал Натаниэль, опуская взгляд на свои поношенные кеды.
– Домой? – Винни сделал шаг вперед. Его высокая фигура полностью закрыла свет от потолочных ламп, погружая Ната в тень. – Мы тут решили, что наша школа слишком чистая. Слишком много в ней развелось всяких... мышей.
Толпа за его спиной одобрительно загудела. Брэд толкнул Натаниэля в плечо, отчего тот отлетел к кафельной стене. Рюкзак соскользнул с плеча, и учебники с глухим стуком рассыпались по полу.
– Посмотрите на него, – Винни усмехнулся, и эта усмешка была острее бритвы. – Он даже не защищается. Нат, ты ведь у нас такой правильный, такой тихий. Тебе ведь не привыкать, верно?
Натаниэль смотрел на Винни, пытаясь найти в его глазах хоть какой-то знак. «Это просто игра», — говорил он себе. «Это нужно для его репутации. Он не хочет этого делать». Но Винни уже замахнулся.
Первый удар пришелся в живот. Воздух с присвистом вырвался из легких Натаниэля, он согнулся пополам, хватая ртом пустоту. Боль была острой, ослепляющей, но еще больнее было осознание того, чья рука это сделала.
– Давай, Винни, покажи этому отбросу, где его место! – крикнул кто-то из толпы.
Второй удар пришелся по лицу, разбивая губу. Вкус крови — соленый и металлический — мгновенно заполнил рот. Натаниэль упал на колени, глядя на дорогие кроссовки Винни, те самые, которые он видел в свете луны неделю назад. Тогда эти ноги стояли рядом с ним на мягкой траве, а сейчас они были готовы раздавить его.
Винни действовал методично. Он знал, куда бить, чтобы оставить синяки, которые легко скрыть под одеждой, но которые будут долго напоминать о себе ноющей болью. Его друзья присоединились, нанося беспорядочные удары по спине и плечам Ната, но Винни оставался главным палачом. Он делал это с такой видимой легкостью и безразличием, что у Натаниэля на мгновение мелькнула страшная мысль: а что, если Винни это нравится? Что, если вся их «любовь» — лишь способ еще сильнее возвыситься над ним?
– Хватит, – наконец бросил Винни, тяжело дыша. Он поправил свои темные волосы и брезгливо вытер руки о полотенце, которое протянул ему кто-то из свиты. – Он больше не стоит нашего времени. Пошли, парни, у нас тренировка через десять минут.
Они ушли, смеясь и обсуждая предстоящую игру, оставив Натаниэля лежать на холодном полу раздевалки. Он слышал их удаляющиеся шаги, звук открывающихся шкафчиков и хлопанье дверей. Тишина, наступившая после, была тяжелой и липкой.
Натаниэль медленно поднялся. Каждый вдох отдавался резью в ребрах. Он собрал свои тетради, одна из которых была испачкана его собственной кровью, и дрожащими руками запихнул их в рюкзак. В туалетном зеркале на него смотрело чужое лицо: бледное, с распухшей губой и начинающим желтеть пятном на скуле.
Он не злился. В его душе не было ни капли ненависти. Только странное, болезненное понимание. Винни — король. А королям иногда приходится приносить жертвы, чтобы сохранить трон. И если жертвой должен стать он, Натаниэль, то так тому и быть.
***
Вечер опустился на город внезапно, принеся с собой мелкую изморось. Натаниэль сидел в своей комнате, приложив пакет с замороженным горошком к лицу. Мать снова была на смене, и дом казался огромным и пустым.
Тихий стук в окно заставил его вздрогнуть. Он знал этот ритм.
Натаниэль подошел к окну и увидел внизу знакомый силуэт. Винни стоял в тени дерева, подняв воротник куртки. Нат быстро открыл замок и отошел в сторону, позволяя гостю взобраться по пожарной лестнице.
Винни впрыгнул в комнату с кошачьей грацией. Он выглядел идеально, как и всегда. Никаких следов недавней жестокости, никакой вины на лице. Он молча подошел к Натаниэлю, который замер посреди комнаты, не зная, что сказать.
– Покажи, – коротко бросил Винни.
Натаниэль медленно убрал пакет с горошком и поднял голову. В тусклом свете настольной лампы его лицо выглядело особенно жалко.
Винни поморщился. Он протянул руку и осторожно коснулся подбородка Натаниэля, поворачивая его голову к свету. Его пальцы были прохладными и удивительно нежными — полная противоположность тем кулакам, что несколько часов назад вбивали Ната в кафель.
– Сильно болит? – спросил Винни, и в его голосе прорезались те самые бархатистые нотки, которые заставляли сердце Ната таять.
– Терпимо, – тихо ответил Нат. – Ты... ты хорошо ударил. Ребята поверили.
Винни вздохнул и притянул его к себе, утыкаясь носом в рыжие волосы. Натаниэль прижался к нему, чувствуя, как уходит напряжение дня. Запах дорогого одеколона и кожи снова окутал его, создавая иллюзию безопасности.
– Прости, малыш, – прошептал Винни. – Брэд начал что-то подозревать. Он спросил, почему я перестал над тобой издеваться в столовой. Мне нужно было... перестраховаться. Ты же понимаешь?
– Конечно, я понимаю, – Натаниэль поднял глаза, и в них не было ни тени упрека. – Я не обижаюсь, Винни. Правда. Я знаю, как это важно для тебя. Твой отец, твоя репутация... Я просто рад, что ты пришел.
Винни отстранился и посмотрел на него с каким-то странным выражением лица. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на жалость или даже страх, но это чувство быстро исчезло, сменившись привычной самоуверенностью.
– Ты слишком хороший, Нат. Иногда мне кажется, что ты не настоящий.
– Я настоящий, когда я с тобой, – ответил рыжий мальчик, прижимаясь щекой к его груди. – В школе меня нет. Там только тень. А здесь... здесь я живу.
Винни сел на кровать и потянул Натаниэля за собой. Он достал из кармана небольшую коробочку.
– Вот, это тебе. Мазь от ушибов. Самая дорогая, отец пользуется такой после спаррингов в клубе. Помогает за пару дней.
Натаниэль взял коробочку, словно это была величайшая драгоценность.
– Спасибо.
– И еще, – Винни замялся, – завтра в школе... Брэд предложил устроить еще одну «акцию» в пятницу. Я постараюсь тебя увести в сторону, но если не получится... просто постарайся не попадаться на глаза.
– Я буду осторожен, – пообещал Нат. – Я спрячусь в библиотеке.
Они сидели в тишине, слушая, как дождь барабанит по стеклу. Винни обнимал его, и Натаниэль чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Ему было все равно, что его тело ныло от побоев, нанесенных этим самым человеком. Ему было все равно, что завтра его снова будут унижать при молчаливом согласии или активном участии его «возлюбленного».
Главное — это мгновение. Главное, что Винни здесь, в его маленькой, пыльной комнате, и что он называет его «малышом».
– Знаешь, – Винни начал перебирать рыжие пряди Натаниэля, – иногда я завидую тебе. Тебе нечего терять. Ты можешь быть кем угодно, потому что для них ты — никто. А я... я всегда в клетке.
– Но твоя клетка из золота, – мягко заметил Нат.
– Золото — это просто очень прочный металл, – Винни горько усмехнулся. – Ладно, не будем о грустном. Давай посмотрим что-нибудь. Только тихо.
Они включили ноутбук, убавив звук до минимума. Натаниэль положил голову на плечо Винни, чувствуя, как веки тяжелеют. Боль в ребрах стала тупой и далекой. Он знал, что это неправильно. Он знал, что любящие люди не бьют друг друга ради «репутации». Но в его мире, где он всегда был изгоем, эта извращенная форма привязанности была единственным, что у него было.
– Винни? – позвал он шепотом, когда фильм уже подходил к концу.
– М-м?
– Ты ведь не бросишь меня? Даже если в Лондоне у тебя будет много дел?
Винни замер на секунду, а затем крепче сжал его плечо.
– Я же сказал, ты будешь моим помощником. Я не отпускаю то, что принадлежит мне, Нат. Никогда.
Натаниэль улыбнулся в темноте. Для кого-то эти слова прозвучали бы как угроза, но для него они были самым прекрасным обещанием. Быть собственностью короля — это гораздо лучше, чем быть никем.
Когда Винни ушел, снова выскользнув через окно в предутренние сумерки, Натаниэль еще долго лежал, глядя в потолок. Он чувствовал на губах вкус его поцелуя и привкус собственной крови. Для него это было одно и то же.
Утром в школе он снова стал «мышкой». Он сидел за своим дальним столиком в столовой, стараясь не привлекать внимания к заживающей губе. Когда мимо прошла компания Винни, Брэд громко выкрикнул какое-то оскорбление в его адрес, и вся толпа разразилась хохотом.
Винни шел во главе, смеясь громче всех. Он даже не взглянул в сторону Натаниэля.
Нат опустил голову, пряча легкую, едва заметную улыбку за челкой рыжих волос. Он знал правду. Он знал, что под этой маской жестокого короля скрывается человек, который вчера вечером осторожно мазал его ссадины дорогой мазью. И ради этого знания Натаниэль был готов терпеть любые удары.
Потому что статус Винни был важнее всего. А Натаниэль... Натаниэль был просто счастлив быть частью его тайной, запретной жизни, даже если цена этой жизни измерялась синяками на его теле.
Он снова открыл учебник, погружаясь в мир формул и теорем, невидимый и забытый всеми. Но внутри него горел маленький огонек. Огонек, который подпитывался ночной тьмой и редкими словами нежности. И пока этот огонек горел, Натаниэль мог вынести все, что угодно.
Ведь вечером, когда взойдет луна, король снова вернется к своей мышке. И в этой темноте они снова будут равны, объединенные общей тайной, которая была дороже любых акций и корпораций.
Натаниэль сглотнул, чувствуя, как ноет разбитая губа, и перевернул страницу. До ночи оставалось еще семь часов. Семь часов невидимости. Семь часов ожидания настоящей жизни.