← Назад к обзору

Племянница джозеф Морган о которой он не знает

Свет в конце тоннеля

– Ты действительно собираешься улететь завтра, как будто ничего не произошло? – Клэр Холт стояла посреди номера Джозефа, скрестив руки на груди. – Ты посмотрел в глаза этой девушке, Джо. Ты видел её дочь. Мы все видели, как Дмитрий смотрит на них, понимая, что его отпуск — это лишь короткая передышка перед адом.

– А что я должен сделать, Клэр? – Джозеф резко обернулся, его лицо было бледным, а под глазами залегли тени от бессонницы. – Забрать их с собой? Похитить жену русского солдата и его ребенка? Ты сама понимаешь, как это звучит. Дмитрий не бросит свою страну, а Вероника не бросит его.

– Но мы можем сделать больше, чем просто оставить визитку, – подала голос Фиби, сидевшая на подоконнике и наблюдавшая за суетой на Тверской. – Мы — «Первородные», Джо. По крайней мере, для миллионов людей. Мы привыкли играть персонажей, которые решают любые проблемы щелчком пальцев. Неужели в реальности мы настолько бессильны?

– Реальность — это не сценарий Джули Плек, – подал голос Дэниэл Гиллис, выходя из тени угла комнаты. – Здесь нет магии, нет исцеляющей крови вампиров. Здесь есть геополитика, военные действия и человеческие судьбы, которые перемалываются жерновами истории. Но Джозеф прав в одном — кровь зовет. И эта кровь сейчас пульсирует в жилах Вероники.

Джозеф подошел к столу и взял телефон. Его пальцы замерли над экраном.

– Я хочу увидеть её мать, – тихо произнес он. – Анну. Она — связующее звено. Она та, кто хранила эту тайну десятилетиями. Если я не поговорю с ней, я никогда не пойму, почему наш дед так и не смог вернуть свою любовь.

***

Вероника сидела на кухне, глядя на то, как Дмитрий чистит свое снаряжение. Завтра утром он должен был уехать в часть, а оттуда — обратно в зону СВО. Воздух в квартире казался густым, почти осязаемым от невысказанных слов и подступающей боли разлуки.

– Дима, – позвала она тихо.

– Да, родная? – он не поднял глаз, продолжая методично проверять крепления на бронежилете.

– Тот англичанин... Джозеф. Он прислал сообщение. Он хочет приехать к моей маме в Подмосковье. Сегодня вечером. Он просит разрешения.

Дмитрий остановился. Его руки, покрытые мелкими шрамами и пороховой гарью, замерли. Он медленно поднял голову, и Вероника увидела в его взгляде усталость, смешанную с глубоким защитным инстинктом.

– Зачем, Ника? Зачем им это нужно? Они живут в мире, где самая большая проблема — это плохие отзывы критиков или неудачный ракурс на красной дорожке. Мой мир — это грязь, обстрелы и ребята, которые не вернутся. Что общего у него с нами?

– Общая кровь, Дима, – Вероника пересекла кухню и опустилась перед ним на колени, накрыв его руки своими. – Мама сказала, что её отец, мой дед, был для неё легендой. Светлым пятном в серой жизни. Она всю жизнь ждала, что кто-то придет и скажет, что она не ошибка, не случайность. Позволь ему приехать. Пожалуйста. Ради мамы. И ради меня. Мне нужно знать, что за моей спиной есть что-то еще, кроме этой пустоты, которая наступает, когда ты уезжаешь.

Дмитрий глубоко вздохнул, закрыв глаза. Он притянул жену к себе, утыкаясь лицом в её волосы.

– Хорошо. Пусть приезжают. Но я буду там. И если они привезут с собой толпу папарацци, я за себя не ручаюсь.

***

Дорога до небольшого поселка под Истрой заняла почти два часа. Джозеф, Дэниэл и Натаниэль ехали в тонированном микроавтобусе, предоставленном организаторами тура. Клэр и Фиби остались в отеле, решив, что мужская компания в данном случае будет менее вызывающей.

– Ты нервничаешь, – заметил Натаниэль, глядя на то, как Джозеф постоянно поправляет воротник куртки.

– Я чувствую себя так, будто иду на пробы всей своей жизни, – признался Морган. – Только здесь нельзя переснять дубль. Если я скажу что-то не то, я потеряю эту связь навсегда.

Когда они подъехали к небольшому, но очень аккуратному деревянному дому, солнце уже начало клониться к закату. На крыльце их ждали. Дмитрий стоял в дверях, его массивная фигура в камуфляжной футболке казалась незыблемой скалой. Рядом с ним стояла Вероника, а чуть позади — невысокая женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и удивительно знакомыми глазами.

Джозеф вышел из машины первым. Он снял очки и кепку, оставаясь самим собой — без масок и грима.

– Здравствуйте, – произнес он, стараясь вложить в это слово всё уважение, на которое был способен.

Анна, мать Вероники, сделала шаг вперед. Её губы дрогнули. Она смотрела на Джозефа так, будто перед ней стоял призрак.

– Боже мой... – прошептала она по-русски. – Глаза Гордона. Те же самые глаза.

Вероника перевела фразу, и Джозеф почувствовал, как по его коже пробежал мороз. Гордон — так звали его деда.

– Я привез фотографии, – сказал Джозеф, доставая из сумки кожаную папку. – И письма. Моя мать нашла их в старом сундуке. Дед писал их, но так и не решился отправить. Он не знал адреса, не знал, жива ли Елена...

Они прошли в дом. Внутри пахло сушеными травами, деревом и свежим хлебом. Это был мир, настолько далекий от Голливуда, насколько это вообще возможно. На столе уже стоял самовар и тарелки с домашними пирогами.

– Присаживайтесь, гости, – Анна указала на скамью. – Дмитрий, сынок, помоги с чаем.

Дмитрий молча кивнул, но его взгляд оставался настороженным. Он сел с краю, внимательно наблюдая за каждым движением иностранцев.

Джозеф открыл папку. На стол легли черно-белые снимки: молодой мужчина в британской форме, смеющийся на фоне Биг-Бена; тот же мужчина в театральном костюме; и, наконец, маленькое фото, бережно вклеенное в картон — молодая девушка в балетной пачке, замершая в изящном па.

Анна вскрикнула, прикрыв рот рукой.

– Это мама... – слезы покатились по её щекам. – У меня никогда не было этой фотографии. Она сожгла почти всё, когда начались проверки. Боялась за меня.

– Мой дед хранил это фото у самого сердца, – тихо сказал Джозеф. – Он называл её своей «русской лебедью». В письмах он писал, что та неделя в Москве была единственным временем, когда он чувствовал себя по-настоящему живым.

Дэниэл Гиллис, который до этого молча наблюдал за сценой, заговорил на своем бархатном английском, который Вероника синхронно переводила.

– Мы часто играем любовь на экране. Мы произносим великие слова, написанные сценаристами. Но видеть, как эта любовь прошла сквозь десятилетия, через войны и запреты, и воплотилась в вас — это величайшая честь для нас.

Натаниэль достал из кармана небольшую коробочку и протянул её Настеньке, которая робко выглядывала из-за плеча отца.

– Это для тебя, малышка. Маленький сувенир из Австралии. Коала.

Девочка взяла игрушку, и её лицо озарилось улыбкой. Даже суровое лицо Дмитрия на мгновение смягчилось.

– Скажите мне, – Анна посмотрела на Джозефа, – почему вы решили найти нас? Вы ведь могли просто проигнорировать это сходство. Вы богаты, знамениты. Зачем вам эти сложности?

Джозеф на мгновение задумался. Он посмотрел на Веронику, на Дмитрия, на маленькую Настю.

– Потому что семья — это единственное, что имеет значение, когда гаснут софиты, – ответил он. – Мы живем в странное время. Завтра Дмитрий уезжает. Он идет защищать свой дом, свою семью. Мы не можем быть там, с ним. Но мы можем быть здесь, с вами. Я хочу, чтобы Вероника знала: если ей будет трудно, если ей понадобится поддержка, у неё есть братья. Пусть и за океаном.

Дмитрий встал из-за стола. Он подошел к окну, глядя на темнеющий сад.

– Завтра в шесть утра у меня поезд, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не знаю, когда вернусь. И вернусь ли вообще. Там, где я нахожусь, нет места для сантиментов. Но... – он обернулся и посмотрел на Джозефа. – Если с ней что-то случится, пока меня нет... Если ситуация станет совсем плохой... Я хочу знать, что вы сдержите слово.

– Клянусь тебе всем, что у меня есть, – Джозеф встал и подошел к нему. – Я сделаю всё, чтобы они были в безопасности.

Дмитрий протянул руку, и на этот раз это было не просто вежливое рукопожатие. Это был договор двух мужчин, которые, несмотря на разные миры, говорили на одном языке — языке ответственности.

***

Ночь опустилась на Подмосковье. Актеры уехали, оставив в доме Анны папку с фотографиями и ощущение того, что мир внезапно стал намного больше.

В спальне Дмитрий и Вероника долго не могли уснуть. Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга.

– Ты веришь ему? – прошептала Вероника.

– Верю, – ответил Дмитрий. – У него взгляд человека, который не врет в такие моменты. Знаешь, Ника... Мне теперь немного легче уходить. Я знаю, что за тобой присматривает не только твоя мама, но и эти странные англичане.

Вероника прижалась к нему всем телом, стараясь запомнить каждое мгновение.

– Я буду ждать тебя. Каждый день. Каждую минуту.

– Я вернусь, – он поцеловал её в макушку. – Теперь у меня еще больше причин вернуться. Нужно же мне когда-нибудь съездить в Лондон и посмотреть, как живут эти «первородные».

Они снова занялись любовью — на этот раз медленно, с какой-то особенной, горькой нежностью. Это был их последний рубеж перед долгой разлукой, их способ закрепить жизнь в памяти тел. Каждое движение было как молитва, каждый стон — как обещание.

***

На следующее утро на перроне вокзала было многолюдно. Люди в камуфляже, плачущие женщины, суета. Джозеф Морган стоял поодаль, надвинув кепку на глаза. Он не хотел привлекать внимания, но он должен был быть здесь.

Он видел, как Дмитрий крепко обнял Веронику, как поднял на руки Настю, что-то шепча ей на ухо. Он видел, как Вероника до последнего держала его за руку, пока поезд не начал движение.

Когда состав скрылся из виду, Вероника осталась стоять на платформе, маленькая и одинокая в этой огромной толпе. Джозеф подошел к ней и просто положил руку на плечо.

Она обернулась. В её глазах была бездонная печаль, но в то же время — удивительная сила.

– Он вернется, Джозеф, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он. – А пока он в пути, мы будем рядом.

Они пошли к выходу с вокзала. Голливудская звезда и русская девушка, объединенные тайной прошлого и надеждой на будущее. Впереди была неизвестность, но на этот раз у них была общая кровь и общая вера в то, что даже в самые темные времена семья остается тем маяком, который всегда выведет к свету.

Джозеф достал телефон и набрал сообщение Клэр: «Мы остаемся еще на неделю. У нас здесь есть дела».

Он знал, что его менеджеры будут в ярости, что графики полетят к черту. Но глядя на Веронику, которая теперь была частью его жизни, он понимал: это самая важная роль, которую ему когда-либо доводилось играть. Роль человека, который вернул своей семье потерянную часть души.