← Назад к обзору

Плененный принц

Осколки вечности в чаше нефрита

Утро в Доме Блаженства всегда наступало тогда, когда этого желал его хозяин. Магические светильники, имитирующие мягкий рассвет, постепенно разгорались под сводами высокого потолка, окрашивая тяжелые шелковые драпировки в цвета спелого персика и старого золота. Се Лянь пошевелился под невесомым одеялом, ощущая привычное тепло рядом. Хуа Чен спал — или делал вид, что спит, — обнимая принца за талию так бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора.

Последние недели превратились в бесконечный цикл нежности и тишины. После того как буря с Небесной столицей улеглась, а Му Цин и Фэн Синь, разгромленные морально и физически, оставили попытки «спасения», в жизни Се Ляня воцарился покой, о котором он не смел мечтать восемьсот лет. Каждый вечер они с Сань Ланом проводили вдвоем: иногда за тихими беседами в библиотеке, иногда в том самом сокровенном саду, а чаще всего — здесь, в этих покоях, где время замирало, подчиняясь их желаниям.

Се Лянь прикрыл глаза, наслаждаясь моментом. Его тело всё еще помнило жар вчерашней ночи, сильные руки Хуа Чена и его шепот, обещающий вечность. Казалось, ничто не может нарушить эту идиллию.

Однако стоило ему попытаться сесть, как мир внезапно качнулся.

Сначала это было лишь легкое головокружение, какое бывает после слишком долгой медитации. Но через секунду к горлу подкатил тяжелый, липкий ком. Внутренности словно скрутило невидимым узлом, а привычный аромат дорогих благовоний, который Се Лянь так любил, внезапно показался ему невыносимо резким, почти тошнотворным.

– Гэгэ? – Голос Хуа Чена прозвучал мгновенно. Демон приподнялся на локте, его единственный глаз затуманился тревогой. – Что-то не так? Ты побледнел.

Се Лянь не ответил. Он прижал ладонь к губам, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Не говоря ни слова, он откинул одеяло и, едва не запутавшись в собственных ногах, бросился в сторону уборной, скрытой за резной ширмой.

Его едва хватило на то, чтобы опуститься на колени перед нефритовой чашей. Желудок отозвался мучительным спазмом. Се Ляня рвало долго и тяжело, хотя в животе почти ничего не было. Каждый позыв отдавался резкой болью в висках, а перед глазами плясали черные искры.

Хуа Чен оказался рядом в то же мгновение. Он не задавал лишних вопросов, просто поддерживал Се Ляня за плечи, убирая мокрые от пота волосы с его лица. Его рука, обычно прохладная, сейчас казалась принцу обжигающей.

– Тише, гэгэ, дыши... – шептал демон, и в его голосе слышалась такая неприкрытая паника, какой Се Лянь не слышал даже во время их битв. – Что случилось? Ты что-то съел? Нет, это невозможно, я лично проверял каждое блюдо...

Когда приступ наконец отпустил, Се Лянь бессильно откинулся на плечо Хуа Чена. Его мелко трясло, а во рту остался горький привкус желчи.

– Не знаю, Сань Лан... – прохрипел он, закрывая глаза. – Просто... внезапно. Наверное, просто слабость.

Хуа Чен нежно подхватил его на руки, словно Се Лянь весил не больше перышка, и перенес обратно на кровать. В мгновение ока на столике появилась чаша с чистой водой и полотенце. Демон сам омыл лицо принца, не сводя с него пристального, лихорадочного взгляда.

– Это не просто слабость, – отрезал Хуа Чен. Он взял руку Се Ляня, прижимая пальцы к запястью, пытаясь нащупать пульс и поток духовной энергии. – Твой меридиан... он ведет себя странно. Ритм неровный, словно внутри тебя зародился второй источник, который тянет силы из основного.

Се Лянь попытался улыбнуться, хотя губы его всё еще дрожали.

– Сань Лан, не пугайся так. Я ведь бог, пусть и павший. Моё тело восстановится. Может быть, это последствия того плена у Ци Жуна? Яд или какое-то заклятие замедленного действия?

Хуа Чен помрачнел. При упоминании Лазурного Фонаря его пальцы невольно сжались, но он тут же ослабил хватку, боясь причинить боль Се Ляню.

– Если это дело рук этого мусора, я вырву его душу и буду жечь её вечность, – прошипел он. – Но прошло слишком много времени. Симптомы проявились бы раньше.

Он замолчал, продолжая прислушиваться к пульсу. Се Лянь видел, как лицо демона меняется: от ярости к недоумению, а затем к какому-то странному, почти благоговейному испугу.

– Гэгэ... – Хуа Чен запнулся, чего с ним не случалось никогда. – Скажи мне... ты чувствуешь что-нибудь еще? Кроме тошноты?

Се Лянь прислушался к себе. Тошнота немного отступила, оставив после себя странную пустоту внизу живота и тянущее чувство в пояснице. А еще... какое-то необъяснимое тепло, которое медленно разливалось по его венам, не имея ничего общего с лихорадкой.

– Мне кажется, я чувствую... свет? – Се Лянь нахмурился, пытаясь подобрать слова. – Словно внутри меня маленькое солнце. Это не больно, Сань Лан. Просто очень непривычно.

Хуа Чен резко выдохнул и отстранился, закрыв лицо ладонью. Его плечи вздрогнули.

– Сань Лан? Тебе плохо? – Се Лянь испуганно потянулся к нему.

– Нет, – голос демона звучал глухо. – Нет, гэгэ. Мне не плохо. Я просто... я идиот. Я должен был догадаться раньше.

Он поднял голову, и Се Лянь увидел в его глазу такую бурю эмоций, что у него перехватило дыхание. Там была радость, страх, неверие и такая бесконечная любовь, что она казалась почти осязаемой.

– О чем ты говоришь? – Се Лянь приподнялся на подушках. – Что со мной?

Хуа Чен снова взял его за руки, на этот раз переплетая их пальцы.

– Ты помнишь, что я говорил о природе духовных существ? – начал он медленно. – О том, что когда два мощных источника энергии сливаются в полной гармонии, когда души сплетаются так тесно, что границы стираются... иногда происходит чудо. Древние легенды Небес упоминали об этом, но никто не видел этого тысячи лет.

Се Лянь почувствовал, как сердце пропустило удар. Догадка, настолько безумная и невозможная, что он боялся даже облечь её в мысли, начала обретать форму.

– Ты хочешь сказать... – он запнулся, его глаза округлились. – Но я ведь мужчина. И ты... ты демон. Это невозможно.

– Для истинной любви нет слова «невозможно», – Хуа Чен придвинулся ближе, его взгляд был прикован к животу Се Ляня. – Твоё тело — это тело Бога, оно способно созидать жизнь из чистого света. А моя энергия... она слишком долго искала якорь. Гэгэ, ты не болен. Ты носишь в себе частицу нашей общей души.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль в одной из ламп. Се Лянь сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть. Мир, который он знал восемьсот лет, перевернулся за одно мгновение. Он, наследный принц Сяньлэ, Бог Войны в короне из цветов, пленник и возлюбленный демона... и теперь — сосуд для новой жизни?

– Это... это правда? – прошептал он, и его голос сорвался.

– Моя магия не врет мне, – Хуа Чен склонился и прижался лбом к ладони Се Ляня. – Там теплится жизнь, гэгэ. Самая чистая и сильная искра, которую я когда-либо чувствовал. И она пахнет тобой. Тобой и немного — дождем.

Се Лянь не выдержал. Он закрыл лицо руками, и из-под пальцев потекли слезы. Это не были слезы горя или боли. Это был катарсис, смывающий остатки всех унижений, всех лет одиночества и пепла.

– Сань Лан... – всхлипнул он.

Хуа Чен тут же притянул его к себе, укрывая в своих объятиях, баюкая, как самое хрупкое сокровище.

– Не бойся, – шептал он, целуя его в макушку. – Я буду рядом каждую секунду. Я переверну весь мир, я найду лучших лекарей среди демонов и богов, я сам стану твоей тенью. Никто не посмеет даже взглянуть в твою сторону.

– Я не боюсь, – Се Лянь отстранился, вытирая глаза рукавом. Его лицо, несмотря на бледность, теперь светилось каким-то внутренним, неземным сиянием. – Я просто... я так счастлив. Я никогда не думал, что у меня может быть семья. Настоящая.

Хуа Чен улыбнулся — той самой открытой, искренней улыбкой, которую он берег только для своего бога.

– Она у тебя уже есть, – сказал он. – С того самого момента, как я встретил тебя на свадебной процессии. А это... это просто наше общее продолжение. Наше маленькое восстание против законов небес и земли.

Однако радость момента снова была прервана. Стоило Се Ляню попытаться встать, чтобы обнять Хуа Чена крепче, как очередной приступ тошноты заставил его согнуться пополам.

– Ох... – выдохнул он, хватаясь за край стола.

– Гэгэ! – Хуа Чен мгновенно оказался рядом, поддерживая его. – Тебе нельзя вставать. Твоему телу нужно время, чтобы привыкнуть. Духовная энергия плода начинает перестраивать твои каналы.

– Но это... это очень неудобно, – Се Лянь попытался пошутить через силу, когда его снова вырвало в подставленную Хуа Ченом чашу. – Боюсь, мой статус Бога Войны сильно пострадает, если меня будут видеть в таком состоянии.

– Никто не увидит, – в голосе Хуа Чена прорезалась сталь. – С этого дня Дом Блаженства закрыт для всех. Я усилю охрану в десять раз. Если хоть один демон или небожитель посмеет нарушить твой покой, он не просто умрет — он исчезнет из истории.

Он помог Се Ляню лечь и укрыл его несколькими слоями шелка, хотя в комнате было тепло.

– Сань Лан, ты слишком серьезен, – Се Лянь погладил его по руке. – Это ведь естественный процесс... ну, в каком-то смысле. Тебе не нужно превращать наш дом в крепость.

– Нужно, – Хуа Чен сел на край кровати, его взгляд стал тяжелым. – Ты не понимаешь, гэгэ. Если Небеса узнают... если они поймут, что произошло... они не оставят нас в покое. Для них это — ересь. Нарушение миропорядка. Они сделают всё, чтобы отобрать у нас это чудо.

Се Лянь посерьезнел. Он знал, что Хуа Чен прав. В глазах небесных чиновников союз бога и демона уже был преступлением, а появление ребенка — немыслимым кощунством.

– Пусть попробуют, – тихо, но твердо произнес Се Лянь. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то вел армии Сяньлэ в бой. – Я больше не тот беспомощный принц, которого можно было распять на алтаре. И я не позволю никому причинить вред нашему ребенку.

Хуа Чен посмотрел на него с восхищением. Он поднес руку Се Ляня к своим губам и запечатлел на ней долгий, клятвенный поцелуй.

– Я знаю, гэгэ. Но тебе не придется сражаться. Это моя работа. Твоя задача — отдыхать и позволять мне заботиться о тебе.

Весь оставшийся день прошел в странном, лихорадочном режиме. Хуа Чен, обычно такой спокойный и уверенный, носился по Дому Блаженства, отдавая приказы. Слуги-демоны летали как ошпаренные, принося горы подушек, редкие фрукты, которые, по легендам, помогали при слабости, и древние свитки по медицине.

Се Лянь же большую часть времени проводил в полусне. Тошнота накатывала волнами, изматывая его, но каждый раз, когда он открывал глаза, он видел рядом Хуа Чена. Демон не отходил от него ни на шаг. Он читал ему вслух, поил целебными отварами и просто держал за руку, передавая свою силу, чтобы облегчить дискомфорт.

– Сань Лан, ты сам скоро упадешь от усталости, – заметил Се Лянь вечером, когда Хуа Чен в очередной раз поправлял ему подушки. – Тебе нужно заняться делами города. Я слышал, там возникли какие-то споры на рынке.

– К черту рынок, – коротко бросил Хуа Чен. – Пусть весь Призрачный город сгорит, если это потребуется для твоего комфорта. Мои заместители справятся. Сейчас нет ничего важнее тебя.

Он присел рядом и осторожно положил ладонь на живот Се Ляня. На этот раз принц не вздрогнул. Он почувствовал, как от руки демона исходит мягкое, пульсирующее тепло.

– Оно... оно затихло, – прошептал Се Лянь. – Тошнота ушла.

– Я направил немного своей энергии, чтобы убаюкать искру, – пояснил Хуа Чен. – Ей нужно много сил для роста, и она берет их у тебя слишком агрессивно. Я буду подпитывать её сам.

Се Лянь накрыл руку Хуа Чена своей.

– Ты будешь замечательным отцом, Сань Лан.

Хуа Чен замер. На его лице отразилась такая гамма чувств, что Се Ляню на мгновение стало больно за него. Восемьсот лет одиночества, ненависти и боли — и вот, этот могущественный демон, которого боялись три мира, сидел перед ним, растроганный до глубины души простым словом «отец».

– Я буду тем, кем ты захочешь, – выдохнул Хуа Чен. – Лишь бы ты улыбался.

Ночь опустилась на Призрачный город, но Дом Блаженства сиял ярче прежнего. Магические огни охраняли каждый вход, а серебряные бабочки соткали невидимую сеть вокруг покоев принца, реагируя на малейшее колебание воздуха.

Се Лянь засыпал, чувствуя себя в абсолютной безопасности. Да, его всё еще подташнивало, да, впереди были месяцы неизвестности и, возможно, борьбы с целым миром. Но когда он чувствовал рядом дыхание Хуа Чена и то маленькое, едва заметное биение новой жизни внутри себя, он понимал: он никогда не был так силен.

– Сань Лан? – позвал он уже в забытьи.

– Да, сердце моё?

– Пообещай мне... что когда он родится... мы назовем его в честь чего-то прекрасного.

Хуа Чен прижал его к себе, вдыхая запах его волос.

– Я назову его в честь того дня, когда я обрел смысл жизни, – прошептал демон. – Но сейчас спи. Завтра будет новый день. И я обещаю тебе — я сделаю его идеальным.

Се Лянь улыбнулся и окончательно погрузился в сон. Ему снился сад, полный белых лилий, и маленький ребенок с золотистыми глазами, который бегал по траве, смеясь и ловя серебряных бабочек. И в этом сне не было места ни плену, ни боли, ни Ци Жуну, ни Небесам. Была только любовь — та самая, что способна творить миры из пепла и дарить жизнь там, где должна была быть лишь пустота.

А Хуа Чен сидел в темноте, не смыкая глаза. Его взгляд был устремлен в окно, где в небе Призрачного города мерцали чужие звезды. Его рука всё еще лежала на животе Се Ляня, охраняя величайшую тайну и величайшее сокровище во вселенной. И если кто-то посмел бы бросить вызов этому счастью, Собиратель Цветов под Кровавым Дождем показал бы им, почему его называют Непревзойденным.

На этот раз плен Се Ляня был окончательным. Но это был плен любви, из которого он не хотел освобождаться ни за какие сокровища мира. И тошнота по утрам была лишь малой платой за то чудо, которое росло внутри него, связывая бога и демона узами более прочными, чем любые заклятия.

– Спи, мой бог, – прошептал Хуа Чен в тишину. – Твой демон на страже.

И серебряные бабочки за окном закружились в радостном танце, предвещая начало новой легенды, которая будет жить вечно, передаваясь из уст в уста в тени красных клёнов.