? Почему
Спектр неоновой тишины
Утро застало их на той же кухне. Серый рассветный свет лениво просачивался сквозь немытое окно, окрашивая всё вокруг в холодные тона, но внутри, вопреки погоде, сохранялось странное, почти забытое ощущение тепла. Фёдор уснул прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Его сон был чутким, прерывистым, полным страха, что, открыв глаза, он снова увидит лишь пустую комнату.
Вару же не спал. Он сидел на подоконнике, подтянув колени к подбородку, и крутил в руках пустую кружку. Его легендарные очки лежали рядом на столешнице — редкий момент уязвимости, который он позволял себе только сейчас, пока Создатель не видит. Без них его лицо казалось моложе и как-то беззащитнее, а под глазами залегли глубокие тени.
Когда Фёдор пошевелился и глухо застонал от затекшей шеи, Вару мгновенно, почти кошачьим движением, нацепил очки обратно.
– Доброе утро, спящая красавица, – проскрипел Вару, не оборачиваясь. – Я уж думал, ты решил впасть в спячку до следующего пришествия Пика.
Фёдор выпрямился, потирая лицо ладонями. Зрение сфокусировалось на зелёном затылке, и он облегчённо выдохнул. Не исчез. Настоящий.
– Который час? – голос Фёдора был хриплым.
– Время осознать, что у тебя в холодильнике повесилась мышь, причём довольно давно, судя по запаху, – Вару спрыгнул с подоконника и потянулся, демонстрируя торчащие из-под задравшейся толстовки ребра. – Серьёзно, Федя, ты тут совсем одичал. Как ты вообще выжил без моего чуткого руководства?
– Перебивался быстрыми завтраками и тишиной, – Фёдор поднялся и подошёл к окну, становясь рядом с Вару. – Но тишина, признаться, горчила.
Вару хмыкнул, уставившись на свои ботинки. Наступила та самая неловкая пауза, которая всегда следует за ночными откровениями. Ночью, под шум дождя, признаться в любви и два года копить боль казалось естественным. Утром, при суровом дневном свете, это требовало какой-то новой формы существования.
– Слушай, – Вару вдруг посерьёзнел, что бывало с ним крайне редко. – Раз уж я здесь... и раз уж ты выдал ту тираду про «люблю до безумия»... Что мы теперь будем делать? Я имею в виду, клоны разбежались, дом полупустой. Ты собираешься их возвращать?
Фёдор посмотрел на свои руки. Он долго думал об этом. Все эти два года он винил себя в том, что не смог сохранить их «семью», если это странное сборище карточных воплощений можно было так назвать.
– Не знаю, Вару. Куромаку счастлив в своём институте, он присылает мне отчеты о своих успехах раз в месяц. Феликс и Ромео... они нашли себя в большом городе, хотя я сомневаюсь, что их энтузиазма хватит надолго. Но они свободны. Я не имею права тащить их обратно в эти стены только потому, что мне одиноко.
– А меня, значит, имеешь право? – Вару вскинул бровь, и в его голосе прорезалась привычная колючесть.
Фёдор повернулся к нему, глядя прямо в зелёные спирали очков.
– Ты сам пришёл, Вару. Ты постучал в мою дверь. Я никого не неволил, но тебя... тебя я бы искал до конца жизни, если бы знал, с чего начать.
Вару отвел взгляд, и Фёдор заметил, как кончики его ушей предательски покраснели.
– Ладно-ладно, не начинай опять эту романтическую муть. Аж зубы сводит.
– Хорошо, – улыбнулся Фёдор. – Никакой мути. Давай займёмся делом. Ты говорил, что хочешь перекрасить гостиную?
Глаза Вару за очками, казалось, вспыхнули.
– О-о-о, Создатель, ты даже не представляешь, какие у меня планы. У тебя есть деньги на краску? Потому что мои сбережения закончились где-то в районе билета на поезд и того чебурека на вокзале, которым я, кажется, отравился.
Весь оставшийся день превратился в хаотичный вихрь. Они отправились в строительный магазин, где Вару едва не устроил скандал, доказывая продавцу, что «ядовито-зелёный» и «салатовый» — это две принципиально разные вселенные, и что предлагать ему второе — это личное оскорбление. Фёдор просто стоял в стороне, наблюдая за этим спектаклем с глупой улыбкой. Он ловил себя на мысли, что даже это раздражающее поведение Вару сейчас кажется ему самой прекрасной музыкой на свете.
Вернувшись, они принялись за работу. Мебель была сдвинута в центр комнаты и накрыта старыми простынями. Вару, вооружившись валиком, с азартом принялся за уничтожение бежевых обоев, которые он всегда ненавидел.
– Знаешь, – начал Вару, размазывая густую краску по стене, – в том городе, где я был... там всё было серым. Люди, дома, даже небо. Я рисовал на заборах, просто чтобы не ослепнуть от этой скуки. Меня ловили три раза.
– И как ты выбирался? – Фёдор помогал ему, прокрашивая углы кистью.
– Включал дурачка. Ну, ты же знаешь, я это умею. Говорил, что я непризнанный гений, что это перформанс. Один раз даже пришлось прикинуться иностранцем, который не понимает ни слова по-русски.
Фёдор тихо рассмеялся.
– Ты неисправим.
– А ты и не хотел бы, чтобы я исправился, – Вару резко обернулся, и капля зелёной краски приземлилась прямо на щеку Фёдора. – Признай это. Тебе нравятся мои косяки. Тебе нравится, что я единственный, кто не боится сказать тебе, что ты иногда бываешь занудой.
Фёдор замер, чувствуя, как краска подсыхает на коже. Он отложил кисть и подошёл к Вару вплотную. Тот не отступил, только выше задрал подбородок, вызывающе глядя на Создателя.
– Мне нравится в тебе всё, Вару, – тихо сказал Фёдор. – Даже то, что ты сейчас специально капнул на меня краской.
– Вовсе не специально! – возмутился Вару, но его голос прозвучал неубедительно. – Это была... творческая случайность.
Фёдор протянул руку и осторожно стёр пятно краски со своей щеки, а затем, не удержавшись, коснулся скулы Вару.
– Я так боялся, что ты не вернёшься. Что ты найдёшь там кого-то... нормального.
Вару фыркнул, хотя его дыхание участилось.
– Нормального? Федя, ты меня с кем-то путаешь. Где я и где «нормальность»? К тому же... – он запнулся, и его голос стал совсем тихим, почти неразличимым за шумом улицы. – К тому же, никто другой не знает, как выглядит мой мир через эти очки. Только ты их создал. Значит, только ты и виноват в том, что я такой.
– Я принимаю эту вину, – прошептал Фёдор.
Он медленно сократил оставшееся между ними расстояние. Вару замер, его пальцы, испачканные в зелени, судорожно сжали ручку валика. Когда их губы встретились, это не было похоже на сказочный поцелуй. Это было столкновение двух одиночеств, долгая, мучительная разрядка напряжения, копившегося два года. Поцелуй отдавал привкусом акриловой краски и недавнего страха потери.
Вару ответил с какой-то яростной жадностью, словно пытался отыграться за все те дни, что он провел в чужом городе, засыпая в дешевых хостелах и думая о том, что он совершил самую большую ошибку в жизни, просто уйдя. Он вцепился в футболку Фёдора, притягивая его ближе, почти вжимаясь в него.
Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Вару выглядел ошарашенным, его очки снова съехали набок.
– Вау, – выдохнул он, пытаясь вернуть себе привычную маску цинизма. – Десять из десяти по шкале Создателя. Но если ты думаешь, что это освобождает тебя от покраски второй стены, то ты глубоко ошибаешься.
Фёдор рассмеялся, привалившись лбом к плечу Вару.
– Ты невозможен.
– Я знаю.
Вечер плавно перетёк в ночь. Гостиная теперь действительно сияла агрессивным зелёным цветом, и в свете ламп это выглядело как логово какого-то безумного суперзлодея. Они сидели на полу среди пустых банок из-под краски, уставшие, перепачканные, но впервые за долгое время по-настоящему спокойные.
– Федя? – Вару позвал его, разглядывая свои ладони.
– Да?
– Ты ведь понимаешь, что я не стану другим? Я всё так же буду троллить Зонтика, если он вернётся, буду воровать твой кофе и рисовать на полях твоих важных документов. Я не умею быть «хорошим парнем».
Фёдор повернулся к нему и взял его за руку, переплетая свои пальцы с его.
– Вару, если бы я хотел «хорошего парня», я бы остался с Куромаку. Но мне нужен ты. Со всеми твоими спиралями, красками и невыносимым характером. Мне нужен тот, кто заставляет меня чувствовать, что я не просто рисую карты, а живу.
Вару молчал долго. Он смотрел на их переплетенные руки, и Фёдору показалось, что он видит, как дрожат его губы.
– Тогда ладно, – наконец сказал Вару. – Но учти, спать я буду на твоей кровати. Моя комната слишком пыльная, и там наверняка завелись монстры. Или привидения Куромаку.
– Договорились, – улыбнулся Фёдор.
Он понимал, что впереди их ждёт много трудностей. Им нужно было заново учиться жить вместе, теперь уже в новом качестве. Нужно было решать, что делать с остальными клонами и как строить мир, который перестал быть просто карточной игрой. Но сейчас, глядя на довольное лицо Вару, который уже начал планировать, как он переделает ванную комнату, Фёдор знал — они справятся.
Потому что два года тишины закончились. И на смену ей пришёл яркий, хаотичный и абсолютно живой зелёный цвет.
– Эй, Создатель, – Вару хитро прищурился, толкая его в бок. – А спорим, я смогу нарисовать твой портрет на потолке так, чтобы ты выглядел как старый дед?
– Даже не думай об этом!
– Поздно, я уже начал продумывать эскиз...
Их голоса разносились по дому, заполняя пустоту, которая слишком долго правила здесь бал. Жизнь возвращалась в старые стены, и на этот раз она обещала быть гораздо интереснее любой сказки.
За окном снова начал накрапывать дождь, но теперь он не казался тоскливым. Это был просто шум воды, смывающий пыль с прошлого, освобождая место для чего-то нового. Для них двоих.
– Я люблю тебя, – повторил Фёдор, просто чтобы услышать, как это звучит в этой новой, зелёной комнате.
Вару замер на мгновение, а потом фыркнул, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку.
– Да знаю я, знаю. У тебя это на лбу написано. Иди уже, чайник поставь, «любящий» ты мой.
Фёдор поднялся, чувствуя невероятную лёгкость. Он знал, что Вару никогда не скажет этих слов в ответ так же просто и открыто. Но в том, как он сжимал его руку, как остался рядом, когда мог уйти, и как сейчас смотрел на него — во всём этом любви было гораздо больше, чем в любых словах.
И этого было более чем достаточно.