Почему именно ты
Белая пустота небытия
Пробуждение было похоже на медленное погружение в ледяную воду. Сначала вернулись звуки: мерный, раздражающий писк прибора и приглушенный шепот где-то вдали. Затем пришла боль — тупая, пульсирующая во всем теле, словно его разобрали на части и сшили заново, перепутав детали.
Чонгук открыл глаза. Потолок был ослепительно белым, без единой трещинки, за которую мог бы зацепиться взгляд. В горле пересохло, а язык казался распухшим и чужим.
– Чонгук? Ты слышишь меня? – Над ним склонилось лицо доктора Чимина. Глаза врача за линзами очков светились искренней тревогой. – Тише, не пытайся резко двигаться. Ты в больнице.
Омега попытался сглотнуть, но лишь издал хриплый звук. Память возвращалась обрывками: темная гостиная, свист ремня, тяжелое тело Тэхёна сверху и ощущение полного, окончательного крушения. Он зажмурился, надеясь, что тьма заберет его обратно.
– Где... – Чонгук закашлялся, и Чимин осторожно поднес к его губам стакан с водой и трубочкой.
Сделав несколько жадных глотков, омега немного пришел в себя. Его рука инстинктивно дернулась к животу. Пальцы нащупали под больничной пижамой непривычную пустоту и легкость. Внутри что-то оборвалось.
– Где он? – Его голос дрожал, а в глазах начал разгораться лихорадочный огонь.
Чимин нахмурился, поправляя капельницу.
– Кто, Чонгук? Тэхён в коридоре, он не заходил, как я и обещал. Сокджин тоже здесь, он очень волнуется.
– Нет... – Чонгук замотал головой, вцепляясь пальцами в простыни. – Мой малыш. Где мой малыш?
В палате повисла тяжелая, звенящая тишина. Чимин замер, его рука так и осталась лежать на регуляторе капельницы. Он медленно перевел взгляд на мониторы, затем снова на пациента.
– Чонгук, о чем ты говоришь? – голос врача стал предельно мягким, каким обычно говорят с людьми в состоянии острого психоза. – Мы делали анализы при поступлении. Твои показатели... они не указывали на беременность. ХГЧ был в норме для обычного состояния.
– Нет! – Чонгук почти выкрикнул это, пытаясь приподняться на локтях, но слабость тут же швырнула его обратно на подушки. – Вы ошиблись! Проверьте еще раз! Я знал... я чувствовал его. Уже несколько недель. Он был там, внутри, маленькое теплое пятнышко... Мой единственный смысл.
Чимин присел на край кровати, осторожно перехватывая тонкие запястья омеги. Ему казалось, что Чонгук бредит из-за перенесенного шока и лекарств.
– Послушай меня. При поступлении у тебя было сильное истощение и шок. Анализы крови — это точная наука. Если бы ты был беременным, мы бы это увидели сразу.
– Позовите другого врача! – Чонгук забился в рыданиях, его тело сотрясала крупная дрожь. – Пожалуйста, Чимин-хён, я не сумасшедший! Я чувствовал его! Проверьте... проверьте матку, сделайте УЗИ, что угодно! Он не мог просто исчезнуть!
Крики омеги были настолько отчаянными, что Чимин, несмотря на уверенность в лабораторных данных, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он нажал на кнопку вызова медсестры.
– Подготовьте кабинет УЗИ. И позовите гинеколога-репродуктолога. Срочно.
***
Тэхён сидел в коридоре, прислонившись затылком к холодной стене. Он не уходил из больницы ни на минуту. Сокджин, сидевший напротив, смотрел на него с нескрываемым отвращением, но молчал — сейчас не было смысла тратить слова.
Когда из палаты выкатили каталку с Чонгуком, Тэхён вскочил.
– Что случилось? Ему хуже? – Его голос сорвался на хрип.
Чимин, следовавший за каталкой, даже не посмотрел на него.
– Он требует обследования. Утверждает, что был беременным.
Тэхён застыл, словно в него попала молния. Беременным? Этого не могло быть. Он всегда был осторожен, а их редкие близости... Тэхён зажмурился, вспоминая последнюю ночь. Если Чонгук действительно носил ребенка, то то, что он сделал...
– Это бред, – прошептал Тэхён, но его ноги стали ватными. – Он просто... он просто не в себе.
– Мы проверим, – коротко бросил Чимин, скрываясь за дверями диагностического отделения.
Прошел час. Вечность, спрессованная в шестьдесят минут томительного ожидания. Тэхён мерил коридор шагами, кусая губы до крови. Он молился. Впервые в жизни он молился не о том, чтобы Чонгук оказался прав, а о том, чтобы он ошибся. Потому что если омега не лгал, то Тэхён совершил не просто преступление — он совершил святотатство.
Дверь кабинета открылась. Чимин вышел первым. Его лицо было бледным, а руки, засунутые в карманы халата, заметно дрожали. За ним шел пожилой врач-гинеколог с папкой в руках.
– Тэхён, зайди, – голос Чимина был лишен всяких эмоций. Это был голос человека, который только что заглянул в бездну.
Тэхён вошел в кабинет. Сокджин последовал за ним, предчувствуя неладное. В углу, на кушетке, сидел Чонгук. Он был завернут в одеяло, его глаза были сухими и пустыми, устремленными в одну точку на полу. Он больше не кричал. Он выглядел как человек, который уже всё узнал.
– Мы провели тщательное обследование, – начал пожилой врач, глядя в свои записи. – Использовали более чувствительные маркеры и провели трансвагинальное УЗИ.
Он замолчал, словно ему было трудно продолжать.
– И? – Тэхён сжал кулаки так, что костяшки побелели.
– Чонгук был прав, – тихо произнес врач. – Срок был очень маленький, около четырех-пяти недель. Из-за сильного стресса, физического истощения и... механических повреждений... произошло отторжение.
– Что это значит? – Тэхён сделал шаг вперед, его дыхание стало прерывистым.
– Это значит, что произошел выкидыш, – Чимин сорвался на крик, не в силах больше сдерживаться. – Полный выкидыш, Тэхён! И это случилось еще до того, как ты привез его сюда. Вероятно, сразу после того, как ты...
Чимин не договорил, но все присутствующие поняли, что он имел в виду.
– Но почему анализы крови ничего не показали в первый раз? – Сокджин прикрыл рот рукой, его глаза наполнились слезами.
– Такое бывает при стремительном аборте на фоне тяжелой травмы, – пояснил гинеколог. – Уровень гормонов может резко упасть, если произошло полное очищение организма. Мы увидели остаточные изменения в эндометрии и характерные повреждения сосудов. Это был ребенок, господин Ким. Маленькая жизнь, которая не выдержала того, что вы устроили в ту ночь.
Тэхён почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он пошатнулся, хватаясь за край стола. В голове набатом забили слова: «Твой ребенок. Ты убил своего ребенка».
Он посмотрел на Чонгука. Омега не двигался. Он даже не моргнул.
– Чонгук-и... – Тэхён сделал шаг к нему, протягивая руку. – Малыш, я... я не знал... я клянусь, я не знал...
Чонгук медленно поднял голову. В его взгляде не было ненависти. Там не было даже боли. Только бесконечная, ледяная пустыня.
– Ты убил его, Тэхён, – произнес омега. Его голос был ровным, лишенным интонаций, что пугало больше любого крика. – Ты так сильно хотел избавиться от меня, от моей «пресности», от моей любви... и ты избавился от него. Он просто не захотел приходить в этот мир, где его отец — монстр.
– Прости... – Тэхён упал на колени прямо перед кушеткой, зарываясь лицом в складки одеяла Чонгука. Его плечи затряслись в беззвучных рыданиях. – Прости меня, умоляю... Я не хотел... Я животное, я подонок, но я не хотел этого...
Чонгук осторожно, словно боясь испачкаться, отвел край одеяла, за который цеплялся Тэхён.
– Твои извинения ничего не значат. Они не вернут мне его. Знаешь, я ведь хотел сказать тебе в тот вечер. Я испек тот торт, чтобы отметить... я думал, если ты узнаешь, ты наконец-то посмотришь на меня по-другому. Что в твоем сердце найдется место хотя бы для него, если не для меня.
Чонгук горько усмехнулся, глядя на содрогающегося у его ног альфу.
– Но ты не дал мне сказать. Ты был слишком занят тем, что доказывал свою власть. Ты бил меня ремнем, Тэхён. Ты бил меня там, где он только начал расти. Ты чувствовал себя героем?
– Замолчи... пожалуйста, замолчи... – выл Тэхён, вцепляясь в свои волосы.
Каждое слово омеги было как раскаленное железо, прижигающее его совесть. Он действительно чувствовал себя животным. Хуже животного. Животные защищают свое потомство. Он же уничтожил его в порыве пьяной, эгоистичной ярости.
Сокджин подошел к Чонгуку и осторожно обнял его за плечи.
– Пойдем отсюда, Чонгук-и. Тебе нужно отдохнуть. Тебе нельзя здесь оставаться.
– Мне больше нигде нельзя оставаться, хён, – Чонгук позволил Сокджину поднять себя. – У меня больше ничего нет. Внутри меня — пустота. И эта пустота — это всё, что осталось от нашей истинности.
Они вышли из кабинета, оставив Тэхёна на полу. Тот продолжал рыдать, раздирая ногтями линолеум. Он чувствовал запах крови и смерти, который, казалось, теперь будет преследовать его вечно. Его волк внутри него скулил и скребся, осознавая потерю наследника, потерю доверия пары, потерю самого себя.
***
Прошло три дня. Чонгука перевели в отдельную палату в крыле для реабилитации. Он почти не ел и не разговаривал. Он просто сидел у окна, глядя на голые ветви деревьев в больничном саду.
Тэхён приходил каждый день. Он не заходил в палату — Чимин запретил ему это под угрозой вызова охраны. Альфа часами сидел на полу в коридоре, прислонившись к двери, за которой находился его сломленный муж. Он приносил цветы, которые медсестры молча выбрасывали в мусор по приказу Чонгука. Он писал письма, которые возвращались к нему нераспечатанными.
В один из вечеров к нему подошел Намджун. Друг выглядел постаревшим на десять лет.
– Тэхён, уходи домой. Ты здесь ничего не добьешься.
– Я не уйду, – Тэхён поднял на него покрасневшие, опухшие глаза. – Я должен быть здесь. Я должен... я не знаю, что я должен, Джун. Я просто хочу, чтобы он знал, что я здесь.
– Он знает, – Намджун присел рядом на корточки. – И именно поэтому он не ест. Твое присутствие убивает его быстрее, чем травмы. Он чувствует твой запах через дверь, и его тошнит. Ты понимаешь это? Ты для него — воплощение смерти его ребенка.
Тэхён закрыл лицо руками.
– Я убил его, Намджун. Собственными руками. Я бил его... я не могу это развидеть. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я слышу свист ремня. Я монстр.
– Да, ты поступил как монстр, – жестко ответил Намджун. – И сейчас ты продолжаешь мучить его своим присутствием. Если ты действительно хочешь искупить вину, дай ему развод. Отпусти его.
Тэхён вздрогнул. Развод. Мысль об этом была невыносимой. Потерять Чонгука навсегда? Потерять свою истинную пару?
– Я не могу... я люблю его, Намджун. Только теперь я понял, как сильно я его люблю.
– Это не любовь, Тэхён. Это чувство вины и собственничество. Любовь — это когда ты ставишь его покой выше своего желания быть рядом. Посмотри на него через это стекло.
Намджун указал на небольшое окошко в двери. Тэхён медленно поднялся и заглянул внутрь.
Чонгук сидел в кресле. Его профиль был острым, болезненным. Он держал в руках маленькую детскую пинетку — бог знает, откуда он ее взял. Он прижимал ее к щеке и что-то тихо шептал, раскачиваясь из стороны в сторону. На его лице была такая бесконечная, вселенская скорбь, что у Тэхёна перехватило дыхание.
В этот момент Тэхён понял: он никогда не сможет это исправить. Никакие деньги, никакие врачи, никакие слова раскаяния не заклеят эту дыру в душе Чонгука. Он навсегда останется для него человеком, который отнял у него жизнь.
Тэхён медленно отошел от двери. Его движения были тяжелыми, словно он нес на плечах свинцовую плиту.
– Скажи ему... – Тэхён запнулся, и слеза скатилась по его щеке. – Скажи ему, что документы о разводе будут готовы к завтрашнему утру. Я оставлю ему дом, счета... всё, что он захочет. Я уеду из страны. Он больше никогда меня не увидит.
Намджун молча положил руку ему на плечо.
– Это правильное решение, Тэхён. Единственное правильное.
Тэхён в последний раз посмотрел на дверь палаты. Ему хотелось закричать, ворваться внутрь, упасть на колени и не отпускать его, пока тот не простит. Но он знал, что прощения не будет. В мире истинных связей есть грехи, которые не смываются даже временем.
Он шел по больничному коридору, и каждый его шаг отдавался эхом в пустоте его собственного сердца. Он уничтожил свой рай. Он растоптал свою истинность. И теперь ему предстояло жить с этим до конца своих дней, неся в себе образ сломленного омеги с детской пинеткой в руках.
***
Через неделю Чонгук выписался из больницы. Он не вернулся в их общий особняк. Сокджин забрал его к себе.
В день отъезда Чонгук нашел на тумбочке конверт. В нем были документы на развод, уже подписанные Тэхёном, и короткая записка, написанная неровным, дрожащим почерком:
«Я не прошу прощения, потому что знаю — его нет. Я уезжаю. Живи, Чонгук-и. Рисуй. Дыши. Пусть в твоем новом мире никогда не будет таких, как я. Я всегда буду любить тебя, даже из своего ада».
Чонгук медленно разорвал записку на мелкие клочки и выбросил их в корзину. Он не чувствовал облегчения. Он не чувствовал торжества.
Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. На шее всё еще виднелась метка истинности, но она больше не сияла. Она была тусклой, серой, похожей на застарелый шрам.
– Конец, – прошептал он.
Он коснулся своего живота, где еще недавно теплилась жизнь. Там было тихо. Так тихо, как бывает только на пепелище после большого пожара.
Чонгук взял свою сумку и вышел из палаты, не оглядываясь. Впереди была долгая, трудная жизнь, в которой ему предстояло заново учиться быть человеком. Без Тэхёна. Без ребенка. Без надежды на чудо.
А высоко в небе над Сеулом кружили серые птицы, словно оплакивая две души, которые были созданы друг для друга, но оказались разрушены человеческой жестокостью. Истинная связь была разорвана не смертью, а чем-то гораздо более страшным — осознанием того, что твой истинный и есть твой самый страшный кошмар.