← Назад к обзору

почему не я

Медвежья услуга

– Ты мешаешь мне работать.

Голос Юнги, холодный и острый, как скальпель, разрезал напряженную тишину студии. Чимин, который уже битый час наматывал круги по комнате, как тигр в клетке, вздрогнул и замер. Он не смотрел на альфу. Его взгляд был прикован к панорамному окну, за которым ночной Сеул переливался миллионами безразличных огней.

– Прости, – пробормотал он, обнимая себя за плечи. – Я… я сейчас уйду.

– Я не сказал уходить. Я сказал, что ты мешаешь, – Юнги откинулся в кресле, отворачиваясь от экрана монитора, на котором застыли разноцветные дорожки незаконченного трека. – Что случилось, Чимин? Ты ходишь здесь с таким видом, будто мир рушится.

Мир уже рухнул. Просто Чимин был единственным, кто слышал грохот.

– Ничего. Просто… устал.

– Не лги мне, – отрезал Юнги. В его голосе не было злости, только ледяная, всепроникающая усталость. Он видел Чимина насквозь. Он всегда его видел. – Ты не ешь, не спишь, вздрагиваешь от каждого звонка. Последние три дня ты сам не свой. Это из-за Чонгука? Что-то произошло в тот вечер?

Чимин судорожно сглотнул. В тот вечер. Вечер, когда он увидел синяки на руке Чонгука. Вечер, когда он дал обещание не вмешиваться. Вечер, когда он это обещание нарушил.

– Я… – он замялся, ища слова, но слова застревали в горле, колючие и горькие, как осколки стекла.

Юнги терпеливо ждал. Эта его способность ждать, не двигаясь, не дыша, как хищник в засаде, пугала Чимина больше, чем любой крик.

– Я был в полиции, – выпалил он наконец, и эти слова, произнесенные вслух, прозвучали как приговор.

Юнги не пошевелился. Только его глаза, темные, как колодцы, стали еще темнее.

– Зачем?

– Я написал заявление. На Тэхёна, – голос Чимина сорвался на всхлип. – Я видел… Юнги, я видел синяки. Он снова его бьет. Я не мог… я не мог просто сидеть и ничего не делать! Я думал, если полиция…

– Ты думал? – перебил его Юнги. Он говорил тихо, почти шепотом, и от этого шепота у Чимина по спине пробежал ледяной холод. Он медленно встал из-за стола. – Ты хоть на секунду подумал, что ты делаешь, идиот?

– Я хотел помочь! – закричал Чимин, и слезы, которые он сдерживал три дня, хлынули из глаз. – Он просил меня не делать этого, он умолял, говорил, что будет хуже, а я… я не поверил! Я думал, он просто боится, что он сломлен, что его нужно спасти против его воли! Я думал, я поступаю правильно!

– Правильно? – Юнги подошел к нему вплотную. От него пахло кофе, мятой и ледяной яростью. – Ты подписал ему смертный приговор. Ты знаешь, что Тэхён делает с теми, кто пытается пойти против него? Ты знаешь, что он сделает с Чонгуком, когда решит, что это он тебя подослал? А он решит именно так. Ты привел в его дом полицию. Ты унизил его. Ты бросил ему вызов. И платить за это будет не ты. Платить будет Чонгук. Своей кровью.

Каждое слово было ударом. Чимин смотрел на него, задыхаясь от рыданий и ужаса. Он вдруг с кристальной ясностью осознал всю глубину своей катастрофической ошибки. Он не спаситель. Он палач.

– Боже… что я наделал… – прошептал он, оседая на пол.

Юнги не смотрел на него. Он уже был у вешалки, на ходу натягивая черное пальто. Его движения были резкими, точными, как у солдата, собирающегося в бой.

– Что ты наделал? Ты принес ему медвежью услугу, Чимин. Ты решил поиграть в героя, не понимая, что в этой войне пули настоящие.

Он схватил со стола ключи от машины.

– Юнги, куда ты? – Чимин вскочил, цепляясь за его рукав.

– Туда, где я должен был быть с самого начала, – он стряхнул его руку. – Я еду к нему.

– Я с тобой!

– Ты останешься здесь! – рявкнул Юнги, и в его голосе было столько неприкрытой злости, что Чимин отшатнулся. – Ты уже достаточно «помог».

Но когда Юнги вылетел из студии, Чимин, не раздумывая, бросился за ним. Он не мог остаться. Он не мог сидеть и ждать. Он должен был увидеть. Увидеть своими глазами последствия своего идиотского, самонадеянного благородства.

Машина неслась по ночным улицам, игнорируя светофоры. Юнги вел, вцепившись в руль побелевшими костяшками пальцев. Его лицо было похоже на каменную маску. Чимин сидел рядом, сжавшись в комок, и молился всем богам, в которых никогда не верил. Молился, чтобы он ошибся. Чтобы Юнги ошибся. Чтобы Тэхён просто накричал на Чонгука. Чтобы все обошлось.

Но он знал, что не обойдется.

Они затормозили у знакомого дома. В окнах горел свет. Снаружи все выглядело мирно и спокойно. Но от этой тишины веяло могильным холодом.

Юнги выскочил из машины, не заглушив мотор. Он не пошел к двери. Он знал, что ему не откроют. Он подбежал к низкому окну гостиной. Мгновение, и звук разбитого стекла разорвал ночную тишину. Юнги, не обращая внимания на порезы, залез внутрь. Чимин, дрожа всем телом, последовал за ним.

В доме было тихо. Слишком тихо. Идеальный порядок. Дорогая мебель. Безмолвие. Но в этой тишине был еще один звук. Тонкий, жалобный, почти неразличимый. Детский плач.

Он доносился сверху.

– Джунвон… – прошептал Чимин.

Они бросились к лестнице. Но на полпути Юнги замер. Дверь в кабинет Тэхёна была приоткрыта. Из-под нее на паркет падала узкая полоска света.

Плач ребенка стал громче, надрывнее. Но Юнги смотрел на эту дверь, и его звериное чутье кричало об опасности. Он медленно, почти беззвучно, толкнул дверь.

Чимин заглянул ему через плечо. И мир для него закончился.

Кабинет был безупречен. Книги на полках. Идеальный порядок на огромном дубовом столе. И на этом столе, как уродливый артефакт, лежал свернутый кожаный ремень.

А на полу, у ножки стола, в неестественной позе, лежал Чонгук.

Он лежал на животе, лицом в ковер. Одна рука была подвернута под себя, другая вытянута вперед, словно он пытался куда-то ползти. Кашемировый свитер был задран, обнажая спину. И эта спина… она не была человеческой. Она была сплошным багрово-синим месивом из кровоподтеков и рассеченной кожи. На светлом персидском ковре под ним расплывалось темное, уродливое пятно крови.

Чимин не закричал. Он просто не смог. Из его горла вырвался какой-то сдавленный, хриплый звук. Он зажал рот рукой, чтобы его не стошнило.

Юнги не издал ни звука. Он просто шагнул вперед, и в его движении была смертельная грация хищника. Он опустился на колени рядом с Чонгуком, его пальцы метнулись к шее, ища пульс.

– Жив, – выдохнул он, и в этом единственном слове было столько облегчения и ярости, что оно могло бы сжечь все вокруг.

Он осторожно, с нежностью, которой Чимин никогда в нем не видел, перевернул Чонгука на спину. Его лицо было белым, как бумага, с синими тенями под глазами. Губы разбиты, на щеке запеклась кровь. Он был без сознания.

– Скорая, – приказал Юнги, доставая телефон. Его голос был ровным, почти роботизированным. Он диктовал адрес, называл симптомы: «мужчина, омега, без сознания, множественные травмы, сильное кровотечение». Он был воплощением контроля и хладнокровия.

А Чимин стоял и смотрел. Он смотрел на дело рук своих. На то, во что превратилась его «помощь». Каждый синяк, каждая капля крови на этом полу была его виной. Он хотел спасти друга, а вместо этого добил его. Он не просто оказал медвежью услугу. Он стал соучастником казни.

– Это я… – прошептал он, сползая по стене на пол. – Это все я… Боже, Юнги, что я наделал… Это я виноват…

Юнги закончил говорить и посмотрел на него. В его взгляде не было осуждения. В нем было что-то хуже. Безграничное, всепоглощающее презрение.

– Да, Чимин, – сказал он тихо. – Это ты.

Он снова склонился над Чонгуком, расстегивая на нем свитер, чтобы облегчить дыхание. А сверху, не умолкая, разрывая тишину и душу на части, продолжал плакать ребенок. Ребенок, который звал своего папу. Папу, который лежал в луже собственной крови и не мог к нему прийти.

***

Первое, что почувствовал Чонгук, приходя в себя, – это запах. Стерильный, резкий запах антисептиков и боли. Потом пришла боль. Тупая, ноющая, она жила в каждой клетке его тела, в каждом мускуле. Он попытался пошевелиться, но даже это простое движение отозвалось огненной вспышкой в спине.

Он открыл глаза. Потолок был белым. Слишком белым. Он повернул голову. Рядом с кроватью, в неудобном пластиковом кресле, сжавшись в комок, сидел Чимин. Его лицо было опухшим и красным от слез, под глазами залегли темные тени. Он не спал. Он просто смотрел в одну точку, и вид у него был такой, словно он только что вернулся с собственной казни.

Увидев, что Чонгук очнулся, он вскочил.

– Гуки! Ты очнулся! Боже, я так испугался! Врач сказал…

– Чимин.

Голос Чонгука был хриплым, безжизненным шепотом. Он перебил его, не давая договорить. Он смотрел на него. Не со злостью. Не с ненавистью. С пустой, выжженной отстраненностью.

– Этого ли ты хотел, Чимин? – спросил он тихо, и этот тихий вопрос был страшнее любого крика. – Разрушить меня окончательно?

Чимин замер. Эти слова ударили его под дых, выбивая остатки воздуха. Он ожидал криков, обвинений, проклятий. Но не этого. Не этого спокойного, мертвого голоса, в котором не было ничего, кроме констатации факта.

– Нет… – пролепетал он, и его снова захлестнули рыдания. Он упал на колени у кровати Чонгука. – Нет, Гуки, я не хотел! Я клянусь, я думал, я помогаю! Я думал, они заберут тебя, спасут! Я такой идиот! Я такой непроходимый, самонадеянный идиот!

Он плакал, цепляясь за край больничного одеяла, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий.

– Прости меня… Пожалуйста, прости… Хотя я знаю… я знаю, что такое не прощают… Я никогда себе этого не прощу… Я виноват, во всем виноват только я…

Чонгук слушал его, и его лицо не выражало ничего. Он смотрел на плачущего Чимина, на его дорогое пальто, на его идеальный маникюр. Он смотрел на человека из другого мира. Мира, где можно совершить чудовищную ошибку, а потом плакать и просить прощения. В мире Чонгука за ошибки платили не слезами. За ошибки платили кровью.

– Перестань, – сказал он так же тихо. – Твои слезы ничего не изменят.

Он отвернулся к окну. За окном был серый, безликий день.

Дверь в палату открылась, и вошел Юнги. Он принес кофе в бумажных стаканчиках. Увидев плачущего на коленях Чимина и отвернувшегося к стене Чонгука, он все понял. Он молча поставил кофе на тумбочку, подошел к Чимину и, взяв его за плечо, поднял на ноги.

– Пойдем, – сказал он глухо. – Ему нужно отдохнуть.

– Но я…

– Пойдем, Чимин.

Он почти силой вывел его из палаты. Чонгук слышал, как за дверью приглушенный голос Юнги что-то говорил Чимину, слышал сдавленные рыдания. А потом наступила тишина.

Он остался один. В белой палате, со своим разбитым телом и мертвой душой. Он пролежал так несколько дней. Юнги приходил каждый день. Он не говорил много. Он просто сидел в кресле, читал что-то в своем планшете, следил, чтобы Чонгук поел, и отвечал на вопросы врачей. Его присутствие было тихим, ненавязчивым и почему-то единственным, что не вызывало у Чонгука отторжения. Он был скалой. Холодной, неприступной, но скалой, о которую, казалось, могли разбиться любые волны.

Чимина он больше не видел.

На четвертый день его пришли выписывать. Чонгук, одетый в больничную пижаму, сидел на краю кровати, когда в палату вошел врач, а следом за ним… Тэхён.

Он был в безупречном костюме, с букетом белых лилий в руках. На его лице было написано беспокойство и нежная забота. Он выглядел как идеальный, любящий альфа, пришедший забрать своего омегу из больницы.

– Милый, – он подошел к Чонгуку и протянул ему цветы. – Как ты себя чувствуешь? Я так волновался.

Чонгук не взял цветы. Он просто смотрел на него.

Тэхён не смутился. Он поставил букет в вазу, стоявшую на тумбочке.

– Я оплатил все счета, – сказал он врачу. – Мы можем идти?

– Да, конечно, – засуетился врач. – Но господину Чону нужен полный покой. Никаких стрессов. И регулярный осмотр.

– Разумеется, – заверил его Тэхён. – Я обеспечу ему лучший уход.

Юнги, стоявший у окна, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он видел этот спектакль, и его тошнило от ярости и собственного бессилия. Он не мог ничего сделать. Закон был на стороне Тэхёна. Чонгук был его омегой. Джунвон был его сыном. Он пришел забрать свою собственность, и никто не имел права ему помешать.

Тэхён помог Чонгуку одеться в чистую одежду, которую он привез. Каждое его прикосновение было выверенным, нежным, показным. Он поддерживал его под локоть, пока они шли по коридору, и Чонгук подчинялся ему, как марионетка.

У выхода из больницы они столкнулись с Юнги. Тэхён остановился.

– Спасибо, что присмотрел за ним, хён, – сказал он с легкой, снисходительной улыбкой. – Но дальше я сам.

Юнги ничего не ответил. Он просто посмотрел на Чонгука. В его взгляде была целая буря. Вина. Ярость. Обещание. «Это еще не конец», – прочитал Чонгук в его глазах.

А потом Тэхён увел его.

В машине они ехали молча. Тэхён не сказал ни слова о том, что произошло. Он вообще не упоминал тот вечер. Он вел себя так, будто Чонгук просто слег с гриппом.

– Я нанял няню для Джунвона, – нарушил он тишину, когда они уже подъезжали к дому. – Очень хорошая женщина, с рекомендациями. Чтобы ты мог больше отдыхать.

Чонгук молчал.

– Надеюсь, ты отдохнул в больнице, – продолжил Тэхён тем же ровным тоном. – У Джунвона режутся зубки, он очень капризный в последнее время.

Он говорил о ребенке, а Чонгук слышал другое: «Твоя функция ждет тебя. Твой отпуск окончен».

Дом встретил его той же удушающей тишиной. Но теперь она была другой. Она была пропитана запахом его крови и его криков. Он вошел в прихожую и замер. Ему казалось, что стены до сих пор помнят его боль.

– Иди, – сказал Тэхён. – Он в своей комнате.

Чонгук не посмотрел на него. Он медленно, как во сне, пошел по лестнице наверх. Каждый шаг отдавался болью в спине, но он ее почти не чувствовал. Его вело другое. Инстинкт.

Дверь в детскую была приоткрыта. Он вошел. Комната была залита мягким дневным светом. В центре, на игровом коврике, сидел Джунвон. Рядом с ним – незнакомая пожилая омега, та самая няня. Увидев Чонгука, она поднялась.

– Здравствуйте, господин Чон.

Чонгук не ответил. Он смотрел только на своего сына. Джунвон, увидев его, замер, а потом его личико сморщилось, и он протянул к нему ручки, издавая требовательный, узнавающий звук.

Чонгук опустился на колени. Он проигнорировал вспышку боли. Он протянул руки и взял своего сына.

Маленькое, теплое тельце. Знакомый, родной вес. Сладкий запах детской макушки. Джунвон тут же уткнулся ему в шею, обхватив ее своими крошечными ручками. Он вцепился в него так, словно боялся, что его снова заберут.

И в этот момент мир для Чонгука исчез. Не стало ни боли, ни страха, ни Тэхёна, ни Юнги, ни Чимина. Не стало ничего. Был только он и его сын. Его маленькое, теплое, живое солнце.

Он прижал его к себе так крепко, как только мог, и закрыл глаза. Он вдыхал его запах, чувствовал биение его крошечного сердечка у своей груди. Он выжил. Он вернулся. Он был здесь.

В больнице он хотел умереть. Лежа на полу в кабинете, он хотел умереть. Но сейчас, держа на руках своего ребенка, он понял, что не имеет на это права. Он не мог умереть. Он не мог сдаться.

Потому что у этого маленького человека, кроме него, не было никого. Никого, кто любил бы его просто так. Не как наследника. Не как трофей. А просто потому,что он есть.

Он сидел на полу в детской комнате, и по его щекам медленно текли слезы. Но это были не слезы боли или отчаяния. Это были слезы жизни. Он был разбит, унижен, уничтожен. Но он был жив. И пока он жив, пока бьется сердце в этой маленькой груди, прижатой к его собственной, он будет бороться.

Он не знал как. Он не знал, где взять силы. Но он знал, зачем.

Он посмотрел в темные, серьезные глаза своего сына. И в их глубине, как в зеркале, он впервые за долгое время увидел не жертву. Он увидел отца. И этого было достаточно.