← Назад к обзору

почему не я

Медвежья услуга

Тишина стала для Чонгука броней. Он научился носить ее, как вторую кожу, двигаться в ней, не создавая ряби, дышать так, чтобы не нарушать ее хрупкую целостность. Прошло почти пять месяцев с того дня, как Юнги и Чимин покинули их дом, оставив после себя пепелище. Пять месяцев, за которые Чонгук превратился в безупречный механизм, отточенный до совершенства призрак, скользящий по комнатам и выполняющий свои функции с бесстрастностью автомата.

Его вселенной, его солнцем, его единственным смыслом был Джунвон. Восьмимесячный, серьезный малыш с глазами Чонгука и упрямым ртом Тэхёна. Только в детской, вдыхая сладкий, молочный запах сына, Чонгук позволял себе быть живым. Здесь, в этом пастельном раю, он мог чувствовать. За его пределами он лишь существовал.

Тэхён был доволен. Его идеальный омега больше не доставлял хлопот. Он не болел, не плакал, не спорил. Он был послушной, красивой вещью, идеальным дополнением к образу успешного альфы, у которого теперь был наследник. Физическое насилие почти прекратилось. Оно стало ненужным. Тэхён нашел более эффективные рычаги – тотальный контроль, удушающая забота и постоянное напоминание о том, что любое неповиновение отразится на Джунвоне.

Поэтому, когда Тэхён в очередной раз объявил о визите Юнги и Чимина, Чонгук не сказал ни слова. Он просто молча кивнул, и внутри него что-то сжалось в тугой, ледяной комок. Он знал, что его ждет. Очередной спектакль. Очередная пытка под названием «идеальная семья».

Он приготовил все, как велел Тэхён: накрыл на стол, одел Джунвона в смешной костюмчик с ушками, самого себя облачил в свободный кашемировый свитер с высоким горлом, который должен был скрыть его болезненную худобу. Он был готов к представлению.

Гости пришли, как всегда, с подарками и натянутыми улыбками. Чимин, одетый в яркое, весеннее пальто, выглядел так, словно сошел со страниц модного журнала. Он порхал по гостиной, щебетал о погоде, о новых треках, которые писал Юнги, и старательно избегал смотреть Чонгуку в глаза. После их последнего разговора между ними выросла стеклянная стена, и оба делали вид, что ее не замечают.

Юнги, как всегда, был молчаливой темной тенью. Он поздоровался сдержанным кивком и сел в кресло, чуть поодаль. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, был единственным, что нарушало идеально выстроенную иллюзию. Он не смотрел на Тэхёна, распинавшегося о своих успехах. Он смотрел на Чонгука. Он видел, как тот держит чашку дрожащими руками, как вздрагивает, когда Тэхён кладет ему руку на плечо, как его улыбка не касается глаз.

Спектакль шел по накатанной. Чонгук играл свою роль. Он улыбался, кивал, подавал закуски. Он был идеальной декорацией. Когда Джунвон закапризничал, Чонгук поднялся, чтобы унести его наверх.

– Я помогу, – тут же вызвался Чимин, поднимаясь следом.

В детской, пока Чонгук менял малышу подгузник, Чимин неловко переминался с ноги на ногу.

– Он так подрос, – нарушил он тишину. – Совсем большой мальчик.

– Да, – безэмоционально ответил Чонгук, застегивая на сыне чистый комбинезон.

Он потянулся, чтобы положить Джунвона в кроватку, и рукав его широкого свитера задрался до самого локтя. На мгновение, всего на одно короткое мгновение, обнажилось бледное предплечье. И на этой бледности, как уродливые цветы, распустились они. Два почти сошедших, но все еще отчетливых синяка, желтовато-фиолетового цвета, в форме пальцев. След грубой хватки.

Чимин замер. Его взгляд прикипел к руке Чонгука.

Чонгук тут же одернул рукав, но было поздно. Он увидел выражение ужаса и тошноты на лице Чимина.

– Что это? – прошептал Чимин, делая шаг вперед.

– Ничего, – Чонгук отвернулся. – Ударился.

– Не ври мне! – голос Чимина сорвался. – Гуки, не ври! Это он? Он снова это делает?

Чонгук молчал, укачивая сына. Молчание было громче любого ответа.

– Боже… – Чимин прижал руки ко рту. Его глаза наполнились слезами. – Я думал… я думал, после рождения ребенка он изменился. Он ведь… он казался таким…

– Он хорошо играет свою роль, – глухо ответил Чонгук. – Мы оба хорошо играем.

Чимин подошел вплотную. Он схватил Чонгука за плечи, заставляя посмотреть на себя.

– Мы должны что-то сделать! Мы пойдем в полицию! Прямо сейчас!

От этих слов Чонгука прошиб холодный пот. Он вцепился в руку Чимина, его пальцы были ледяными.

– Нет, – прошипел он с отчаянием. – Нет, Чимин, не смей! Пожалуйста!

– Но почему?! Он не может так с тобой поступать! Это преступление!

– Ты забыл, чем закончился суд? – горько усмехнулся Чонгук. – Он выиграл. Он выставил меня сумасшедшим, и ему поверили. Думаешь, с полицией будет иначе? Он купит их, как купил судью. Они приедут, поговорят с ним, а потом уедут. И знаешь, что будет после?

Он смотрел на Чимина глазами, полными такого ужаса, что тот невольно отшатнулся.

– Он решит, что это я тебя подослал. Он решит, что я снова пытаюсь бунтовать. И он сделает все, чтобы я об этом пожалел. Он сделает хуже, Чимин. Гораздо хуже.

– Но мы не можем просто сидеть сложа руки!

– Можем! – почти закричал Чонгук, тут же понижая голос до шепота, чтобы не разбудить Джунвона. – Мы должны. Это единственный способ выжить. Я научился быть тихим. Я научился быть незаметным. Пока я не делаю резких движений, он почти не трогает меня. Это… это терпимо. Ради Джунвона я могу это терпеть. Пожалуйста, Чимин. Не вмешивайся. Не делай все хуже. Просто забудь, что ты видел. Умоляю тебя.

В его голосе было столько боли и безысходной мольбы, что у Чимина защемило сердце. Он смотрел на своего друга, на эту тень человека, и его разрывали на части вина, жалость и ярость. Он видел не мудрого, смирившегося страдальца. Он видел жертву, настолько сломленную, что она уже боится даже надеяться на спасение.

– Хорошо, – соврал Чимин, отводя взгляд. – Хорошо, Гуки. Я ничего не буду делать. Я обещаю.

Он не мог вынести взгляда Чонгука. Он чувствовал себя предателем. Снова.

Когда они вернулись в гостиную, Чимин был неестественно бледен и молчалив. Юнги, заметив это, тут же поднялся.

– Нам пора, – коротко бросил он.

Прощание было скомканным. Чимин даже не посмотрел в сторону Чонгука. Уже в дверях он обернулся, и их взгляды встретились. Во взгляде Чимина была странная, пугающая решимость. Чонгуку стало страшно.

***

Следующие два дня прошли в тревожном затишье. Чонгук ходил как на иголках, вздрагивая от каждого звука. Он боялся, что Чимин не сдержит слово. Но ничего не происходило. Тэхён был в обычном настроении, и Чонгук начал понемногу успокаиваться. Возможно, Чимин понял. Возможно, в этот раз он послушал его.

На третий день, ближе к вечеру, когда Чонгук купал Джунвона, в доме раздался звонок в дверь. Не телефонный. В дверь. Чонгук напрягся. Они никого не ждали. Он услышал, как Тэхён пошел открывать, услышал приглушенные голоса. А потом голос Тэхёна, ставший ледяным и злым.

Чонгук быстро закончил купать сына, закутал его в полотенце и вынес из ванной. В коридоре стоял Тэхён. Рядом с ним – двое мужчин в форме. Полицейские.

У Чонгука подогнулись колени. Нет. Нет, нет, нет.

– Господин Ким, мы просто должны задать вашему омеге пару вопросов, – говорил один из полицейских, неловко переминаясь с ноги на ногу.

– Разумеется, офицер, – голос Тэхёна был обманчиво спокоен. Он повернулся к Чонгуку. На его лице была маска озабоченного мужа, но в глазах плескался арктический холод. – Милый, иди сюда. Офицеры хотят с тобой поговорить.

Чонгук подошел, прижимая к себе теплого, сонного Джунвона. Малыш был его единственным щитом.

– Господин Чон, – обратился к нему второй полицейский, тот, что был постарше. – Нам поступило заявление. О том, что ваш альфа применяет к вам насилие. Это правда?

Чонгук поднял на него глаза. Он посмотрел на Тэхёна, который стоял, скрестив руки на груди, и улыбался ему ободряющей, но полной угрозы улыбкой.

Чимин. Глупый, глупый, несчастный Чимин. Он все-таки сделал это. Он оказал ему свою медвежью услугу.

– Нет, – голос Чонгука был тихим, но твердым. Он чувствовал себя актером на сцене, произносящим заученную роль. – Это неправда. Мой муж никогда не поднимал на меня руку. У нас прекрасная семья.

– Но в заявлении указано…

– Я не знаю, что там указано, – перебил его Чонгук. – Вероятно, это какая-то ошибка. Или чья-то злая шутка. Мы с мужем очень любим друг друга. И нашего сына.

Он посмотрел на Тэхёна с такой выверенной нежностью, что ему мог бы позавидовать любой профессиональный актер.

Полицейские растерянно переглянулись.

– Понимаете, офицеры, – вмешался Тэхён, и в его голосе зазвучали скорбные нотки. – У моего омеги… у него есть один друг. Который, кажется, немного не в себе. Он уже пытался поссорить нас, лез в нашу семью. Вероятно, это снова его выходки. Зависть, знаете ли.

– Понятно, – кивнул старший офицер. Он выглядел так, будто ему очень хотелось поскорее уйти. – Что ж, простите за беспокойство, господин Ким, господин Чон. Раз все в порядке…

Они ушли. Тэхён закрыл за ними дверь и медленно повернулся к Чонгуку. Улыбка сползла с его лица, оставив после себя ледяную, хищную маску.

– Отнеси ребенка в его комнату, – приказал он тихо. – Уложи его спать. И спускайся в мой кабинет.

Это был смертный приговор.

Чонгук молча кивнул. Руки его так дрожали, что он боялся уронить Джунвона. Он отнес сына в детскую, переодел, уложил в кроватку. Он пел ему колыбельную, и голос его не дрожал. Он был спокоен. Это было спокойствие человека, идущего на казнь. Он поцеловал сына в теплый лобик, вдохнул его запах в последний раз. Он не знал, сможет ли он сделать это снова.

Он спустился вниз. Дверь в кабинет была приоткрыта. Он вошел.

Тэхён сидел за своим столом, вертя в руках телефон. Он поднял на Чонгука взгляд.

– Молодец, – сказал он обманчиво мягко. – Хорошо сыграл. Убедительно. Я почти поверил.

Чонгук молчал.

– Так значит, решил пойти другим путем? – продолжил Тэхён, откладывая телефон. – Суд не помог, теперь полиция? Думал, я не смогу договориться? Наивный. Деньги решают все, Чонгук. Абсолютно все.

– Это был не я, – тихо сказал Чонгук.

– Что? – Тэхён прищурился.

– Это сделал не я. Я не писал заявление.

Тэхён рассмеялся. Холодным, злым смехом.

– Конечно, не ты. А кто? Святой дух? Или твой драгоценный друг Чимин, который вдруг воспылал праведным гневом? Не смеши меня. Он бы и пальцем не пошевелил без твоего ведома. Ты напел ему в уши, поплакался, надавил на жалость. Ты манипулятор, Чонгук. Жалкий, маленький манипулятор.

– Это неправда! – голос Чонгука сорвался. – Я просил его не делать этого! Я умолял его не вмешиваться!

– Ложь! – рявкнул Тэхён, вскакивая из-за стола. Он в два шага пересек комнату и оказался перед Чонгуком. – Ты лжешь мне в лицо! Ты думаешь, я идиот? Ты решил разрушить мою репутацию? Выставить меня тираном? Ты, ничтожество, которое я подобрал, обогрел, от которого родил наследника!

Он схватил Чонгука за ворот свитера и с силой встряхнул.

– Я давал тебе шанс. Я был с тобой мягок. Я позволил тебе жить в покое ради ребенка. Но ты не оценил. Ты решил, что можешь плевать мне в душу.

Первый удар пришелся по лицу. Открытой ладонью. Звонкая пощечина, от которой в ушах зазвенело, а голова мотнулась в сторону.

– Это за ложь!

Чонгук пошатнулся, но устоял на ногах.

– Это не я… – прохрипел он, чувствуя во рту соленый привкус крови.

– Заткнись!

Второй удар. Кулаком в живот. Несильно, но достаточно, чтобы у Чонгука перехватило дыхание, и он согнулся пополам, хватая ртом воздух.

– Это за твое предательство!

Он упал на колени. Боль была не такой сильной, как ужас. Ужас от того, что все его старания, все его смирение, все его жертвы пошли прахом из-за одной глупой, самонадеянной выходки Чимина.

– Пожалуйста, Тэхён, выслушай… – он поднял на него глаза, полные слез. – Я клянусь, это не я! Это Чимин! Он видел синяки и…

– Он видел то, что ты ему показал! – прорычал Тэхён. Он пнул его ногой в бок. Чонгук вскрикнул и свернулся в клубок на полу. – Ты все подстроил! Ты хотел, чтобы он увидел! Ты специально это сделал!

– Нет! Нет! Это не я!

Он кричал. Он кричал, потому что это была единственная правда, которая у него осталась. Он был невиновен. В этот раз он действительно был невиновен. Но его никто не слышал. Тэхён был глух. Он был в ярости от того, что его собственность посмела не просто взбунтоваться, а сделать это чужими руками, хитро, подло, как он считал.

Он бил его. Ногами. Беспорядочно, жестоко, не целясь. По спине, по ногам, по плечам. Он был похож на обезумевшего зверя, разрывающего свою добычу.

– Я же просил его! Я умолял! – кричал Чонгук сквозь рыдания, пытаясь закрыть голову руками. – Он не послушал! Это не я! Не я!

Его крики лишь подстегивали ярость Тэхёна.

– Молчи, тварь! Я выбью из тебя всю твою ложь! Я научу тебя ценить то, что ты имеешь!

Он схватил его за волосы и поволок к столу.

– Ты хотел играть по-взрослому? Через полицию? Хорошо. Сейчас мы поиграем.

Он швырнул его на пол у своих ног и потянулся к ящику стола. Чонгук с ужасом смотрел, как его рука достает ремень. Тот самый.

– Нет… только не это… пожалуйста… – заскулил он, отползая. – Я говорю правду… Это не я…

– Мне плевать, – холодно сказал Тэхён, расправляя кожу. – Даже если это сделал он, ты – причина. Ты его спровоцировал. А значит, ты и ответишь.

Свист воздуха. И огненная, разрывающая боль.

– ЭТО НЕ Я!

Он кричал. Он больше не сдерживался. Он кричал от боли, от отчаяния, от чудовищной, вселенской несправедливости. Его крик был не просто звуком. Это был вопль его души, которую рвали на части за преступление, которого она не совершала.

– Я НЕ ДЕЛАЛ ЭТОГО! ПОЖАЛУЙСТА, ПОВЕРЬ! НЕ Я!

Удар. Еще один.

– ТЭХЁН, УМОЛЯЮ! ЭТО НЕ Я!

Он кричал, пока голос не превратился в хрип. Он кричал, пока слезы не смешались с кровью и потом. Он кричал, пока сознание не начало меркнуть. Его тело превратилось в один сплошной сгусток боли, но он продолжал шептать, бормотать, выстанывать одно и то же.

– Не я… это не я…

Он не знал, когда Тэхён остановился. Он просто почувствовал, что удары прекратились. Он лежал на полу, не в силах пошевелиться, и смотрел в одну точку на узоре ковра. В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием Тэхёна.

– Теперь, я думаю, ты понял, – выдохнул альфа. Он бросил ремень на стол. – Еще одна такая выходка, Чонгук, и я не посмотрю на то, что ты папа моего сына. Я тебя уничтожу.

Он постоял над ним еще мгновение, а потом вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Чонгук остался один. Он лежал на полу в разрушенном, униженном теле и понимал, что сегодня умерла последняя часть его души. Надежда умерла давно. Любовь сгорела. Гордость была растоптана. Сегодня умерла вера. Вера в то, что если быть хорошим, если быть тихим, если не делать ничего плохого, то тебя не накажут.

Это была ложь. В его мире не было справедливости. Не было правых и виноватых. Был только Тэхён. И его воля.

Он лежал и не плакал. Слезы кончились. Внутри была выжженная, звенящая пустота. И в этой пустоте, как эхо в пустом колодце, звучал его собственный, сорванный крик.

«Это не я».

Никто не поверил. И уже никогда не поверит.

Вдалеке, наверху, в своей уютной, безопасной кроватке заплакал Джунвон. Он проснулся от криков.

Чонгук услышал его плач. И не смог пошевелиться. Он не мог встать. Он не мог пойти к своему сыну, к своему солнцу, к своему единственному смыслу. Его тело было разбито. Его дух был уничтожен.

Он лежал на полу в кабинете Тэхёна, слушая, как плачет его ребенок, и впервые в жизни по-настоящему захотел умереть. Потому что ад – это не когда тебя бьют. Ад – это когда ты лежишь, сломленный и униженный за чужую вину, и слышишь, как плачет твой ребенок, и не можешь ему помочь.