← Назад к обзору

почему не я

Тихий грохот чужого щита

Утро следующего дня было оглушительно тихим. Тишина эта не была умиротворяющей или спокойной; она была тяжелой, вязкой, как смола, и, казалось, давила на барабанные перепонки, заставляя вздрагивать от каждого случайного скрипа половицы. Чонгук проснулся с ощущением, будто не спал вовсе, а лишь на несколько часов провалился в темную, липкую бездну без сновидений. Голова гудела, а тело ломило от напряжения.

Он не пошел на кухню готовить завтрак. Впервые за все время их совместной жизни он нарушил этот утренний ритуал. Мысль о еде вызывала тошноту, а воспоминание о вылитом в раковину кимчитигэ – острую, колющую боль где-то под ребрами. Он просто лежал в своей маленькой комнате, глядя в потолок и слушая, как просыпается дом.

Первым был Юнги. Чонгук узнал его по запаху – крепкий черный кофе, который тот всегда варил себе сам, используя турку, а не кофемашину. Аромат просачивался под дверь, и сегодня он не казался таким уж холодным и отталкивающим. Он был просто… запахом. Фактом. Константой в этом изменчивом, враждебном мире. Чонгук услышал тихие шаги, щелчок зажигалки – Юнги вышел на балкон покурить.

Затем проснулся Тэхён. Его пробуждение было похоже на раскат грома. Громкий зевок, хлопанье дверей, шум воды в ванной. Его запах – сандал и горький шоколад – сегодня был особенно резким, пропитанным злостью и неудовлетворенностью. Чонгук невольно съежился под одеялом. Этот аромат, который он когда-то так любил, который ассоциировался с силой и страстью, теперь вызывал только животный страх.

Последним, кажется, был Чимин. От него не доносилось ни звука. Чонгук даже не был уверен, спал ли тот вообще. Вчерашние крики и плач эхом отдавались в памяти омеги, и он чувствовал укол вины, смешанной с чем-то похожим на ревность. Тэхён хотел Чимина. Даже жестоко, даже причиняя боль, но он его хотел. А Чонгука он просто не замечал. Что хуже: быть объектом жестокой страсти или быть пустым местом?

Чонгук не знал ответа. Он заставил себя встать только тогда, когда голод стал почти невыносимым. На ватных ногах он добрел до кухни. Картина, представшая перед ним, была удручающей.

Тэхён сидел за столом, небрежно попивая апельсиновый сок прямо из пакета. Рядом с ним на стуле, сжавшись в комок, сидел Чимин. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные тени, а взгляд был совершенно пустым, устремленным в одну точку. Он не притронулся к тосту, который, видимо, сунул ему Тэхён. На его нежной коже у основания шеи Чонгук заметил темный, уродливый синяк – отпечаток вчерашней «нежности» альфы. Сердце Чонгука сжалось от жалости.

Юнги стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и пил свой кофе. Он был одет во все черное, как обычно, и казался частью тени в утреннем свете. Он не смотрел ни на кого, но Чонгук чувствовал его присутствие каждой клеткой. Это было похоже на статическое электричество в воздухе перед грозой.

– О, проснулось наше ничтожество, – лениво протянул Тэхён, заметив Чонгука в дверях. Он даже не повернул головы, просто бросил слова в пространство. – Решил сегодня нас голодом заморить? Совсем обленился.

Чонгук вздрогнул, слова ударили по самому больному. Он всегда старался быть полезным, нужным. Его готовка была единственным способом проявить свою заботу, свою любовь. И вот, его единственную ценность тоже обесценили.

– Я… мне нездоровилось, – тихо пробормотал он, направляясь к холодильнику, чтобы достать хотя бы молоко.

– Мне плевать, – отрезал Тэхён. Он поставил пакет с соком на стол так резко, что несколько капель выплеснулось на белоснежную столешницу. – Твое дело – выполнять свои обязанности, а не валяться в кровати и жалеть себя. Понял?

Чимин вздрогнул от его резкого тона, но даже не поднял глаз. Он словно превратился в фарфоровую куклу, из которой вынули всю жизнь.

Чонгук промолчал, плотно сжав губы. Что он мог сказать? Любое слово было бы использовано против него. Он молча взял тряпку, чтобы вытереть сок.

– И пол протри, – бросил Тэхён, заметив, что несколько капель упали на пол. – И вообще, здесь грязно. Вы, омеги, только на это и годитесь – убирать за альфами. Хотя и с этим справляетесь паршиво.

Он обвел презрительным взглядом кухню, которая всегда сияла чистотой благодаря стараниям Чонгука. Это было уже не просто замечание. Это было целенаправленное унижение. И оно было адресовано обоим омегам.

Чонгук почувствовал, как к глазам подступают слезы обиды. Он наклонился, чтобы вытереть пол, чувствуя себя раздавленным. Он услышал, как Тэхён усмехнулся.

И в этот момент раздался ровный, холодный голос Юнги.

– Интересная логика.

Все замерли. Тэхён медленно повернул голову в сторону окна.

– Что ты сказал? – в его голосе прозвучала угроза.

Юнги отставил свою чашку на подоконник и неторопливо подошел к столу. Он остановился позади стула Чимина, но смотрел прямо на Тэхёна.

– Я говорю, у тебя интересная логика, – повторил он, и в его голосе не было ни капли страха. – Ты притаскиваешь в дом омегу, который тебе не принадлежит. Всю ночь пытаешься доказать ему, что ты – лучший альфа на свете, а наутро демонстрируешь ему, как ты унижаешь других омег. Ты действительно думаешь, что это заставит его посмотреть на тебя с обожанием?

Тэхён побагровел. Юнги ударил точно в цель. Все его сегодняшнее поведение было спектаклем, попыткой показать свою власть и доминантность, и в первую очередь – для Чимина.

– Не лезь не в свое дело, хён, – прорычал Тэхён, поднимаясь со стула. Его запах стал удушающим.

– Это мой дом в той же степени, что и твой. И я не желаю начинать свой день созерцая, как ты самоутверждаешься за счет тех, кто слабее, – Юнги не повысил голоса, но его слова звенели, как натянутая струна. – Особенно, когда это выглядит так жалко. Ты ведь не хочешь, чтобы Чимин видел тебя таким? Жалким.

Последнее слово он произнес почти шепотом, но оно прозвучало как пощечина. Тэхён бросил быстрый взгляд на Чимина. Тот по-прежнему сидел неподвижно, но Чонгуку показалось, что его плечи напряглись еще сильнее.

Тэхён был в ярости. Он хотел броситься на Юнги, Чонгук видел это по тому, как напряглись мышцы на его шее. Но он не мог. Потому что Юнги был прав. Устраивать драку перед Чимином, после того как его только что назвали жалким, было бы окончательным провалом.

– Ты… – прошипел Тэхён, сжимая кулаки.

– Я просто даю дружеский совет, – все так же спокойно ответил Юнги. Он обошел стол и подошел к Чонгуку, который так и застыл на полу с тряпкой в руке. Юнги протянул руку и забрал у него тряпку. – Встань.

Чонгук растерянно посмотрел на него, потом на Тэхёна. Он был в эпицентре бури, и это было ужасно.

– Я сказал, встань, – повторил Юнги, и в его голосе проскользнула сталь.

Чонгук медленно поднялся на ноги. Юнги бросил тряпку на столешницу рядом с разлитым соком.

– Тот, кто намусорил, тот и убирает, – сказал он, глядя прямо на Тэхёна. – Это не обязанность омеги. Это обязанность любого, у кого есть руки и элементарное воспитание.

Тэхён смотрел на него так, будто хотел испепелить взглядом. Воздух между двумя альфами трещал от напряжения. Чонгук едва дышал. Он ждал взрыва.

Но Тэхён, скрипнув зубами, вдруг резко развернулся.

– Пошли, Чимин, – бросил он, хватая омегу за руку. Чимин испуганно пискнул, но покорно поднялся. – Хватит сидеть с этими неудачниками.

Он грубо потащил Чимина из кухни, нарочно толкнув плечом Юнги на выходе. Юнги даже не пошевелился, словно был высечен из камня.

Дверь в гостиную захлопнулась. На кухне остались только Чонгук и Юнги. И тишина.

Чонгук смотрел на альфу, не зная, что сказать. «Спасибо»? Это было бы слишком просто и глупо. Он был благодарен, но еще больше – напуган и сбит с толку. Зачем Юнги это сделал? Вчерашние слова, его странное поведение, а теперь это…

– Он… он теперь будет еще злее, – наконец выдавил Чонгук, обнимая себя руками.

– Он всегда злой, – пожал плечами Юнги, возвращаясь к своему окну и снова беря чашку с остывшим кофе. – Это его перманентное состояние. Разница лишь в том, на кого эта злость направлена.

– Но он направит ее на меня.

– Я не позволю, – просто сказал Юнги, делая глоток.

Чонгук уставился на его спину. «Я не позволю». Два слова, сказанные так обыденно, будто речь шла о том, чтобы не дать супу выкипеть. Но для Чонгука они прозвучали как клятва. Впервые за долгое время кто-то встал между ним и жестокостью Тэхёна. И этим кем-то был другой жестокий альфа. Парадокс, от которого кружилась голова.

– Почему? – прошептал Чонгук.

Юнги медленно обернулся. Его темные глаза внимательно изучали лицо омеги.

– Потому что я ненавижу беспорядок, – ответил он. – А то, что делает Тэхён, – это беспорядок. Он ломает вещи. А ты… ты слишком хорошая вещь, чтобы позволить ему тебя сломать.

Сравнение с вещью должно было обидеть, но почему-то не обидело. В устах Юнги это звучало не как унижение, а как признание ценности. Странной, извращенной, но ценности.

– Я не вещь, – тихо возразил Чонгук, набравшись смелости.

Уголок губ Юнги чуть дрогнул.

– Верно. Ты не вещь. Ты – тот самый алмаз, который он пытается втоптать в грязь. А я, как ты помнишь, просто хочу посмотреть, как он сияет. Считай это моим эгоистичным научным интересом.

Он допил свой кофе, поставил чашку в раковину и вышел из кухни, оставив Чонгука одного с его мыслями и запахом мяты и кофе, который, казалось, все еще витал в воздухе, перебивая кислый запах злости Тэхёна.

***

Дни потекли в новом, странном ритме. Напряжение в доме не спало, но сместился его эпицентр. Теперь это было противостояние двух альф, а омеги оказались в заложниках этой тихой войны.

Тэхён стал еще более невыносимым. Он игнорировал Чонгука с удвоенной силой, но при этом постоянно находил способы его задеть: «случайно» проливал что-то на только что вымытый пол, оставлял грязную посуду в раковине, громко жаловался по телефону друзьям, что его омега – бесполезное создание. Но каждый раз, когда его жестокость грозила перейти черту, рядом словно из-под земли возникал Юнги.

Он не устраивал скандалов. Он просто появлялся. Садился в гостиной с ноутбуком, когда Тэхён начинал оскорблять Чонгука. Включал музыку на полную громкость, заглушая его ядовитые речи. Или просто смотрел на него своим тяжелым, ледяным взглядом, пока Тэхён не замолкал, чувствуя себя неуютно. Это была партизанская война, и Юнги вел ее с холодной, расчетливой точностью.

Чонгук начал наблюдать за ним. Раньше он видел в Юнги лишь тень, еще одного жестокого альфу, которого следовало бояться. Теперь он видел детали.

Он видел, как Юнги работает ночами напролет в своей студии, откуда доносились обрывки то меланхоличных фортепианных мелодий, то жестких, агрессивных битов. Он видел, как тот подкармливал бездомного кота, живущего у них во дворе, оставляя ему миску с едой каждый вечер. Он заметил, что Юнги, несмотря на свою репутацию, был до смешного аккуратен: его вещи всегда лежали на своих местах, а после себя он не оставлял ни малейшего беспорядка.

Он был соткан из противоречий. Жестокий и заботливый. Холодный и внимательный. Отстраненный и… защищающий. Чонгук все чаще ловил себя на том, что ищет его взглядом, прислушивается к его шагам, пытается уловить его запах в коридоре. Это было не похоже на то, что он чувствовал к Тэхёну. То была всепоглощающая, болезненная любовь-одержимость. А это… это было любопытство. Интерес. Зарождающееся, пугающее доверие.

Чимин же угасал на глазах. Он почти не выходил из своей комнаты, а если и выходил, то двигался как призрак, не глядя по сторонам. Тэхён продолжал свои попытки завоевать его, но теперь они были более топорными и злыми. Он то приносил ему дорогие подарки, которые Чимин оставлял нетронутыми, то снова срывался на крик, обвиняя его в неблагодарности. А Чимин молчал. Его сердце было разбито словами Юнги в тот вечер. «Нам не о чем говорить, Чимин. Иди к Тэхёну. Он тебя так хочет». Эта фраза стала его приговором. Он любил альфу, который не просто отверг его, а буквально бросил в лапы другому. И от этого не было спасения.

Однажды вечером Чонгук резал овощи для ужина. Он решил, что хватит морить себя голодом и поддаваться унынию. Готовка всегда его успокаивала. Он был так погружен в свои мысли о странном поведении Юнги, что не заметил, как нож соскользнул.

Острая боль пронзила указательный палец. Чонгук вскрикнул, роняя нож на пол. Из глубокого пореза хлынула кровь, окрашивая разделочную доску и овощи в алый цвет.

– Черт… – прошипел он, зажимая палец здоровой рукой. Кровь просачивалась сквозь пальцы, капая на пол. Голова закружилась от ее вида.

Он бросился в ванную, сунул руку под струю холодной воды. Боль немного утихла, но кровь не останавливалась. Он лихорадочно начал искать аптечку, понимая, что оставил ее на верхней полке шкафчика, куда ему было сложно дотянуться. Пытаясь допрыгнуть, он задел локтем флакон с шампунем, и тот с грохотом полетел на пол.

– Да что за день такой! – в отчаянии прошептал Чонгук, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. Он прислонился к стене, чувствуя себя совершенно беспомощным.

Дверь в ванную приоткрылась. На пороге стоял Юнги. Он, видимо, услышал грохот. Его взгляд мгновенно упал на окровавленную руку Чонгука, потом на его заплаканное лицо.

– Что случилось? – его голос был как всегда ровным.

– Я… порезался, – всхлипнул Чонгук. – Сильно.

Юнги вошел, закрыв за собой дверь. Он без лишних слов открыл шкафчик, без труда достал аптечку и поставил ее на стиральную машину.

– Покажи.

Чонгук протянул дрожащую руку. Юнги взял его ладонь в свою. Его пальцы были прохладными и сухими, и это прикосновение было таким неожиданным, что Чонгук затаил дыхание. Тэхён никогда не касался его так. Его прикосновения были либо грубыми и собственническими, либо их не было вовсе. А Юнги держал его руку осторожно, но крепко, словно она была сделана из тончайшего фарфора.

Он внимательно осмотрел порез.

– Глубоко. Нужно обработать и стянуть края. Будет немного щипать.

Чонгук молча кивнул, не в силах отвести взгляд от их соединенных рук. Юнги был альфой. Сильным, доминантным. Но его прикосновение не подавляло. Оно… заземляло.

Юнги достал из аптечки перекись, ватные диски и пластырь. Он действовал быстро и сосредоточенно. Чонгук зашипел, когда холодная жидкость коснулась раны.

– Потерпи, – тихо сказал Юнги, не отрываясь от своего дела. – Боль – это сигнал. Она говорит, что что-то не так. Что нужно обратить внимание. Глупо ее игнорировать. Еще глупее – к ней привыкать.

Его слова снова были многослойными. Он говорил о порезе, но Чонгук слышал совсем другое. Он слышал о Тэхёне. О своей жизни. О боли, к которой он так привык, что перестал воспринимать ее как сигнал тревоги.

– Я не привыкал, – прошептал омега.

– Привыкал, – возразил Юнги, аккуратно промокая рану. – Ты научился жить с ней, как с хронической болезнью. Ты думаешь, что если она не убивает тебя мгновенно, то это нормально. Но это не так. Она медленно отравляет тебя изнутри, пока от тебя ничего не останется.

Он взял специальный стягивающий пластырь и ловко заклеил рану, плотно соединив края. Затем обмотал палец бинтом. Его движения были точными, почти хирургическими.

– Готово. Не мочи несколько дней, и заживет.

Он отпустил руку Чонгука. Омега сразу почувствовал пустоту там, где только что было тепло чужой ладони. Он посмотрел на свой аккуратно забинтованный палец.

– Спасибо, – сказал он, и на этот раз слово не застряло в горле. Оно было искренним.

– Не за что, – Юнги начал убирать все обратно в аптечку. – В следующий раз будь осторожнее. Не витай в облаках, когда держишь в руках нож.

– Я не витал… я думал.

– О нем? – вопрос был задан в лоб, без обиняков.

Чонгук вздрогнул. Он хотел соврать, но под взглядом темных глаз Юнги это казалось невозможным.

– Нет, – честно ответил он. – Я думал о вас.

Юнги замер с аптечкой в руках. На его лице впервые за все время их знакомства отразилось что-то похожее на удивление. Он медленно повернулся к Чонгуку.

– Обо мне? И что же такого интересного ты обо мне надумал?

Чонгук смутился, щеки залил румянец.

– Я… я не понимаю вас, – признался он. – Вы говорите жестокие вещи, но делаете… добрые. Вы сказали, что вам просто надоело смотреть, что вы ненавидите беспорядок… Но вы подкармливаете кота во дворе. И… и вы помогли мне сейчас. Это не похоже на научный интерес.

Юнги смотрел на него долго, молча. В маленьком пространстве ванной его запах кофе и мяты казался особенно концентрированным, он обволакивал, проникал в легкие, и на этот раз он не пугал, а… интриговал.

– Возможно, – наконец медленно произнес альфа, – ты просто привык, что доброта должна быть сладкой и приторной. Но иногда она бывает горькой, как лекарство. Она не лечит симптомы, она выжигает болезнь. А это всегда больно.

Он поставил аптечку на место и повернулся к выходу.

– И перестань думать обо мне, Чонгук, – добавил он уже у двери, не оборачиваясь. – Я не тот альфа, о котором должен мечтать такой омега, как ты. Я сломаю тебя гораздо быстрее и эффективнее, чем Тэхён. Только в отличие от него, я сделаю это намеренно.

Дверь за ним закрылась.

Чонгук остался один, глядя на свой забинтованный палец. Слова Юнги были угрозой. Предупреждением. Но Чонгук почему-то не чувствовал страха. Он чувствовал странный, будоражащий трепет.

Он вышел из ванной и вернулся на кухню. Нож валялся на полу, овощи были испорчены. Он молча все убрал, вытер пол и выкинул продукты. Готовить уже не хотелось.

Он поднялся в свою комнату и сел на кровать. В доме снова стояла тишина, но теперь она была другой. В ней слышались отголоски тихих шагов Юнги, эхо его спокойного голоса, фантомное ощущение его прохладных пальцев на коже.

Чонгук поднес забинтованную руку к лицу. Бинт едва заметно пах антисептиком, но под этим запахом, как ему показалось, остался еще один. Едва уловимый, призрачный аромат кофе и мяты. Запах горького лекарства. Запах защиты.

И в этот момент Чонгук понял, что алмаз, который так долго топтали в грязи, не просто лежал и ждал. Он начал замечать не только грязь вокруг, но и руку, которая раз за разом пыталась его поднять. И ему впервые в жизни стало интересно, что будет, если он позволит этой руке себя коснуться. Даже если эта рука обещала его сломать.